За холодной звездой

Лагерта выглядела совсем потерянной. Уббе никогда прежде не видел её такой. Признаться, он даже не предполагал, что эта сделанная из стали женщина вообще может выглядеть такой хрупкой, растерянной, прибитой. Ему, потерявшему единственную любимую сестру, захотелось утешить одиноко сгорбившуюся на корме воительницу. Сам он был готов рвать и метать; он бы выпрыгнул за борт, доплыл бы до саксонского берега и один изрубил бы в куски и короля, и принцев… за Раннхильд… если бы только три пары рук не удержали его, когда он понял, что на самом деле произошло. Он горько корил теперь себя за отступление, но ещё горше – за то, что не запер вообще Раннхильд в трюме, как сделал бы их отец, вздумай девчонка при его жизни играться с мечом. Единственным утешением Уббе служила мысль о том, что они отправятся обратно в Уэссекс вызволять Раннхильд – или мстить за неё – как только доберутся до Бьёрна и остальных. Холодный пот прошибал юношу при одной только мысли о том, что и его братьев могла постичь похожая неудача, но он тотчас отбрасывал её. Боги не бывают настолько жестоки и неблагосклонны. Он всё-таки пошёл к Лагерте. Она горевала по Раннхильд так, словно та была её собственной дочерью, а не дочерью её более удачливой соперницы. Впрочем, Уббе часто замечал, что сестру тянуло к воительнице неудержимо. Раннхильд восхищалась ею, едва не боготворила её. Не могло случиться так, чтобы такая преданность не тронула сердце Лагерты. - Может быть, она жива, - остановившись над нею, проговорил юноша. Сомнения в его голосе было больше, чем ему бы хотелось. Женщина подняла на него измученный взгляд. Всегда Лагерта казалась ему красавицей, словно время было над нею не властно. Но сейчас он увидел и морщины в уголках её глаз и рта, и расплывшуюся краску на её щеках, и она показалась ему обыкновенной стареющей женщиной, в которой не было ничего от бессмертной богини. Таких много, бессчётное количество, и путь у них один, как бы сильны и величественны они ни были. Его мать была моложе Лагерты, и её красота ещё не увяла. Сейчас, когда она была так далеко, все черты Аслауг всплыли в его памяти так ярко, словно она стояла перед ним живьём. Увидит ли он её ещё когда-нибудь? - Ты знаешь, что наши воины делают с пленными девушками… в запале. Думаешь, саксы поступают по-другому? Уббе передёрнуло. Он прекрасно понимал, о чём говорит Лагерта. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, не давая ярости вырваться наружу. Он побережёт её для саксов. - Она всё же дочь Рагнара Лодброка, не просто девка. С уст женщины сорвался хриплый горький смешок. Поймав на себе злой взгляд Уббе, она примолкла и покачала головой. Он участвовал в битвах, убивал и сам рисковал своей жизнью, но был ещё так наивен! - Тем хуже для неё, - мрачно отозвалась она. – Они всех нас ненавидят и боятся – и за это ненавидят ещё больше, а Рагнара пуще всего. Даже мёртвого. - Тем не менее, даже если ты права… это только означает, что она ещё жива, - а тому, кто посмеет коснуться Раннхильд, он собственноручно оторвёт его мужские признаки. Лагерта вновь покачала головой. - Я пообещала твоей матери вернуть Раннхильд в Каттегат живой и невредимой. Как мне вернуться теперь домой, как встретиться с Аслауг, как посмотреть ей в глаза? Уббе вздохнул, поскрёб бороду. - Ну, ты ведь не могла всю битву простоять рядом с нею, держа перед ней щит, - вероятно, могла и даже должна была после обещания, данного их матери. Молодой воин понимал, какое горе будет испытывать мать, когда узнает, и сам был зол на Лагерту, но сказал: - Раннхильд знала, куда идёт. А мать знала, куда её отпускает. О том, что Аслауг вовсе не хотела отпускать дочь в Уэссекс, никто из них не обмолвился. Лагерта молча поднялась, глядя куда-то мимо парня, и он тоже повернулся туда. Он увидел берег, бухту, в которой дремали драккары, и на сердце вмиг стало радостно: несмотря на поражение, на утрату Раннхильд, они всё ещё оставались сильны. А, значит, они сумеют поквитаться со своими обидчиками, да так, что саксы веками этого не забудут. Лагерта медленно, словно нехотя покидала свой корабль. Уббе же, следовавший за ней, сгорал от нетерпения и желания поскорее начать действовать. Его братьям, конечно, уже доложили о возвращении кораблей, и они появились на берегу. Зоркий глаз Бьёрна, конечно, ухватил отсутствие сестры на борту, и Уббе даже с такого расстояния увидел, как он нахмурился. Хвитсёрк сказал что-то Сигурду. Тот кивнул, вопросительно взглянув на брата. Старший сын Аслауг забеспокоился: сколько бы он ни готовился, он едва ли сможет сообщить печальную весть братьям. И им понадобится множество верных и сильных рук, чтобы удержать четверых Рагнарссонов от бездумной скорой мести. Но вот драккар Лагерты тихо зашуршал, ткнувшись носом в прибрежный песок. Едва обняв ступившую на сушу мать, Железнобокий спросил: - Где Раннхильд? – и голос его звучал так, что лгать не имело никакого смысла. И Лагерта рассказала. Всё от мгновения, когда они начали атаку, до мгновения, когда она в последний раз видела девушку. Пока она говорила, пятеро братьев Рагнарссонов молчали, затаив дыхание. И Уббе тоже, хотя всё это он отлично знал. Закончив, она скрестила руки на груди, словно защищаясь от грядущих нападок и обвинений. И защищаться ей пришлось бы всерьёз: едва она смолкла, Ивар змеёю бросился на неё, а в руке у него мелькнул боевой нож. И не увечье младшего сына Аслауг спасло её, но то, что Сигурд вовремя схватил брата за ремень, останавливая. - Это всё ты виновата! – зло выплюнул Ивар, безуспешно пытаясь высвободиться из братниного захвата. Лагерта была готова ответить ему, но встрял Уббе. - Я вижу, дела у вас тут идут хорошо, и это значит, что мы можем вернуться и попробовать освободить Раннхильд. Вместо того, чтобы ссориться и пытаться в сердцах прирезать друг друга, Ивар, - он многозначительно посмотрел на брата. Вместо ответа юноша сплюнул ему под ноги, за что получил подзатыльник уже от Хвитсёрка. Голубые глаза Ивара опасно сверкали, но Уббе увидел так же и слёзы, увлажнившие их. Тут подошёл Флоки, прежде занятый одним из требовавших починки кораблей. Он угрюмо выслушал воительницу, с каждым её словом бледнея всё больше. Старый друг их отца души не чаял в Раннхильд, потому что она напоминала ему его погибшую дочку. Когда девочка была маленькой, он возился с нею, качал на коленях, вырезывал ей маленькие лодки, когда она подросла, он украдкой начал учить её сражаться. Услышав скорбные вести, он был готов броситься спасать её прежде всех её братьев. Но тут, опережая всех, разряжая накалившуюся до предела атмосферу, кашлянул Бьёрн. Он теперь был их конунгом, и решать предстояло ему, и его решение должно было стать для каждого из них законом, нравилось оно им или же нет. - Нам нужно больше людей, - покачал головой он. – Мы вернёмся в Каттегат, соберём людей… Младшие сыновья Рагнара и подтянувшиеся к берегу воины недовольно зашумели. - Но это займёт не один месяц! – поражённо воскликнул Хвитсёрк. – У Раннхильд в плену нет столько времени! - Сперва отец, затем Раннхильд. Вы видите, как дорого мы платим за свою опрометчивость и самонадеянность?! – рявкнул старший из братьев. – Кто будет мстить за нас, если мы все погибнем? Кто защитит наши земли, продолжит наш род? Не будет славы в такой глупой гибели, и для Раннхильд не будет никакой пользы! Кого-нибудь мы, конечно, оставим здесь стеречь и расширять завоёванные земли и наводить ужас на саксов, а пока соберём в Каттегате и окрестностях такое войско, какое ещё никому на этом свете и не снилось! Мало нашлось недовольных таким планом Бьёрна, но и их голоса потонули в одобрительном шуме, поднявшемся, когда конунг замолчал. Но этот шум перекрыл тихий, но твёрдый голос Лагерты. - Я не могу вернуться в Каттегат без Раннхильд, - проговорила она. Её сын удивлённо уставился на неё. – Не после того, как я не сохранила девочку. - Ты должна, - заявил Бьёрн. – Тем более если ты поклялась. Аслауг должна узнать об этом от тебя. - Ты жесток, сын мой. К изумлению Лагерты, он был непреклонен. Сигурд поддержал его. - Мы ведь воины, нам на роду написано, быть может, пасть в бою. Но не для Раннхильд такая судьба, она не настоящая воительница. И, если мама и была готова к смерти кого-либо из нас, то не к её смерти. Тебе будет тяжело, но ты должна сделать это. Если хочешь сохранить свою честь, - добавил он. Женщина удивлённо оглядела юношей. От Бьёрна до Ивара они были истинными сыновьями своего отца – и такими же безжалостными, как и Рагнар. Она хорошо помнила, как рвалось её сердце, когда она потеряла Гиту, и сообщить матери о смерти ребёнка, единственной дочери – всё равно что нанести ей смертельную рану. Она знала об этом не понаслышке. Но эти глупые мальчишки, все до одного, хотят, чтобы она повинилась перед Аслауг! И даже её собственный сын! Лагерта весьма сомневалась, что это принесёт облегчение хоть кому-нибудь из них, но, коль скоро все дети Рагнара настаивали на этом, она не собиралась унижаться перед ними, умоляя освободить её от этого унизительного поступка. Она сделает это и примет даже то, что разъярённая и обезумевшая от горя Аслауг попробует убить её. У неё есть на то все права. Прежде чем отбыть в Каттегат, Бьёрн хотел утвердиться на этих землях. Слава о жестоких северных воителях бежала далеко впереди них по саксонским землям, но одних слухов было мало для того, чтобы иметь на них реальную власть. Её можно было взять лишь силой оружия, и Боги были на стороне Рагнарссонов. Постепенно, деревня за деревней, городок за городком сдавались под натиском дикой силы северян, и вот уже города побольше в страхе раскрывали перед ними свои окованные железом ворота. Ивар нечасто ходил с братьями в далёкие походы, но в этот он напросился вместе с Бьёрном и Хвитсёрком. Он не знал, что Бьёрн увидел в его лице, когда он пришёл к брату с просьбой взять его в набег, но конунг согласился без единого возражения. И вот он уже нахлёстывал вожжами белоснежного жеребца, запряжённого в крепкую колесницу, а в другой руке сжимал меч, готовясь рубить им саксов без разбору. Известие о потере сестры ввергло его в глубокое горе, которое он мог утопить лишь в огромном количестве саксонской крови. Он любил Раннхильд, как ему казалось, больше, чем остальные их братья. Быть может, всё дело было в том, что они с Раннхильд всегда были как бы в стороне от других – Ивар из-за своего недуга, она – потому что была девушкой. И они всегда были друг другу ближе, чем старшим братьям. Раннхильд была его второй половиной, хоть они и не были близнецами, и, что было для Ивара важнее всего, его сестра была единственной, за кого он мог заступиться просто по праву старшего брата. А теперь её не было, и юноше казалось, что он лишился части себя, такой же важной, как его ноги, как способность ходить. Но, если к невозможности нормально двигаться он привык за долгие мучительные годы, эта потеря была неожиданной, а потому слишком болезненной. Несмотря на все бодрые уверения Уббе в том, что их сестра всё ещё жива и доживёт до того, как они смогут вызволить её из плена конунга саксов, Ивар был уверен в том, что Раннхильд уже воссоединилась в Вальхалле с их отцом. Он так же знал, что, когда перед битвой ему явятся валькирии, у одной из них будет так хорошо знакомое лицо его сестры. Этот небольшой городок смог выставить против них слишком мало защитников и пал слишком быстро – Ивар даже не смог дать выход всей своей ярости. Его братья собрали своих воинов, сосчитали немногочисленных убитых и раненых и принялись подсчитывать добычу, а под кожей у Ивара Бескостного ещё клокотала ненависть к саксам, в жилах бурлила кипящая от ярости кровь. Он жаждал лишь одного: мести за Раннхильд. Пусть не было перед ним ни конунга Эгберта, ни его сына, ни внуков – каждый сакс олицетворял их. Его не могла удовлетворить ни богатая церковная утварь, ни звонкие монеты, ни золотые и серебряные украшения – только саксонская кровь могла служить достойной уплатой за жизнь его единственной сестры. Ивар дивился на своих братьев, но в сущности ему было наплевать. Если они не мстят за Раннхильд, отомстит он. Спустившись с колесницы, Ивар пополз по земле между павшими саксами. Почва под ним была мягкой и скользкой от недавних дождей и пролитой крови. То и дело до уха юноши долетали стоны и тихие мольбы о помощи. И, заслышав саксонское бормотание, Ивар тотчас змеёй бросался к раненому, чтобы вонзить свой небольшой острый нож в шею или сердце поверженного врага. Он двигался бесшумно, неся смерть. Он был самой смертью. И в эти мгновения он полагал, что ему бы больше подошло змеиное прозвище, чем Сигурду. Но его брат получил своё прозвище ещё когда Ивар лежал в колыбели, и его родители ещё надеялись на то, что он сможет ходить. Ивар был быстрым, как вода в ручье, и таким же бесшумным и смертоносным, как зловонные удушливые туманы, что текли над некоторыми из здешних болот. Когда он приподнялся над очередным саксом, словно вырос из-под земли, глаза бедолаги невозможно расширились от изумления и страха. Ивар и не представлял, как страшен был в эти мгновения: загорелое обветренное лицо забрызгано кровью, голубые глаза горят бешенством и яростью, рот кривится в жестокой усмешке. Раненый замычал что-то не то испуганно, не то умоляюще – у него не осталось сил, чтобы говорить, но пальцы правой руки его отчаянно заскребли по земле в поисках оружия. Переведя взгляд на его руку, всю в корке запёкшейся крови, Ивар увидел лежащий в футе от мужчины меч. Нож юноши медленно поднялся и опустился точно там, где фаланги четырёх пальцев соединялись с ладонью. Ивар даже почувствовал, как под идеально отточенным лезвием трещат кости и рвутся сухожилия. Саксонский воин испустил полузадушенный, исполненный гнева, страха и боли стон. Следующим движением Рагнарссон перерезал ему глотку, с удовлетворением чувствуя, как теплая кровь врага заливает его пальцы, ладонь, стекает на землю. - Ивар! – требовательный рёв разнёсся над притихшим полем битвы. Бьёрн. Ивар стремительно нырнул вниз, прижимаясь к земле, не желая прерывать своё кровавое развлечение. Но сын Лагерты был не один: его сопровождал Хвитсёрк и ещё дюжина воинов. И все они внимательно вглядывались в распростёртые неподвижные тела и, не находя чего-то, быстро двигались дальше. Ивар понял, что они ищут его. Но из своего укрытия он также разглядел обеспокоенное выражение на лицах старших братьев и понял, что они ищут его не для того, чтобы отчитать за излишнюю жестокость. Тогда он выполз на тропу перед ними, готовый, впрочем, дать отпор даже им. К немалому удивлению Ивара, на лицах всех мужчин отразилось явное облегчение. - Милосердные Боги! – выдохнул Бьёрн. – Так ты жив! - А ты ожидал чего-то другого? – огрызнулся Бескостный. Его конунг только улыбнулся и снисходительно покачал головой. Похоже, он был слишком доволен, так что даже не стал отчитывать младшего брата за неподобающее отношение. - Мы увидели твою колесницу пустующей, а лошадь – мирно щиплющей травку, и подумали, что ты отправился в Вальхаллу к Рагнару. - И вы сильно огорчились? – прищурился Ивар. Хвитсёрк рассмеялся. Впрочем, взгляд его глаз оставался серьёзным. - Я, может быть, и не очень, - с напускным равнодушием произнёс он, - но вот мама бы не вынесла ещё и твоей гибели. - Что это ты тут поделывал? – Бьёрн вгляделся в перепачканное кровью лицо брата. - Разве это так важно? Железнобокий обвёл взглядом поляну, и этого взгляда ему вполне хватило, чтобы понять, чем занимался Ивар в их отсутствие. Но он промолчал. Лагерта сидела около костра. Плечо и бедро её касались плеча и бедра Бьёрна, она чувствовала его тепло даже сквозь их одежду, и оно было ей милее любого огня. Она провожала сына в бесчисленные битвы, но каждый раз казался ей самым страшным. И пусть она была ещё уязвлена требованием Бьёрна явиться в Каттегат вместе с ним, она была рада возможности вот так посидеть рядом с ним, живым, сильным, таким красивым. - Я принял решение. Она вопросительно взглянула на него. - Завтра мы отплываем домой. - Кого ты оставишь здесь вместо себя? - Сигурда и Ивара, - спокойно ответил мужчина, тем не менее скосив глаз, чтобы видеть реакцию матери. - Что?! – Лагерта, как он и ожидал, была поражена. – Но ведь они самые младшие и самые горячие… - о некоторых выходках Ивара Бескостного и говорить не стоило без содрогания. - Да, но люди любят их и идут за ними и из-за этой горячности в том числе. Ивар в битве самый настоящий берсерк, несмотря на свой недуг. - Это так, но ты не хуже меня знаешь, что для удачного правления нужно не только это. Если ты, конечно, не хочешь по возвращении увидеть выжженную землю здесь, - сухо заявила она. Бьёрн тихо рассмеялся. - Мне, в общем-то, плевать на то, что случится с этими землями потом. Они должны обеспечить нам пристанище в Уэссексе, только и всего. Думаю, из Ивара и Сигурда выйдут отличные сторожа. - Ивар бывает слишком безрассуден, - она не стала говорить, что безрассудство младшего сына Аслауг порой граничит с безумием – Бьёрн слишком любил брата. – Как ты можешь положиться на него? - Я полагаюсь главным образом на Сигурда: у него достаточно здравого смысла, чтобы уравновесить безрассудство Ивара, когда это станет необходимо. Но Ивар именно тот, кто вселит ужас в саксов, кто подарит нам полное рабское подчинение христиан. Его жестокость станет для нас лучшим сторожевым псом, - довольно заявил Железнобокий.

***

Время текло мимо Раннхильд. Сколько раз день сменился ночью с того момента, когда её бросили сюда, девушка сказать не могла – сбилась со счёта. Она никого не видела, кроме слуг, трижды в день приносивших ей пищу, да Альфреда. К удивлению Раннхильд, юный конунгов внук наведывался в её камеру ежедневно, а то и по нескольку раз в день; он был единственным не только из семьи конунга, но и из воинов или знатных саксов, которых Раннхильд видела со дня казни её людей. И он никогда не пытался говорить с ней, лишь стоял и смотрел на неё, а девушка наблюдала за ним из дальнего угла камеры, как охотник наблюдает за дичью из засады. Раннхильд предпочитала оставаться в тени, тогда как все чувства и эмоции Альфреда были ей ясно видны на его открытом лице с правильными, красивыми чертами. Чаще всего это были уже привычные ей ненависть, презрение, неприязненный интерес, который и сама девушка испытывала по отношению к Альфреду и другим христианам в этой стране. Но часто Раннхильд замечала непонятный ей жгучий огонь в его тёмных глазах. Прежде у неё был небольшой опыт отношений с мужчинами: тот, кого она считала своим женихом, погиб раньше, чем они успели хотя бы за руки подержаться; другие юноши Каттегата и окрестностей не спешили свататься к дочке конунга, свирепость братьев которой была известна каждому. Эти взгляды Альфреда смущали, но и веселили девушку – жар этого огня не грел и не опалял, он был так далёк, что не касался Раннхильд. Однажды войдя в её камеру, принц наткнулся взглядом на ком тряпья, который при ближайшем рассмотрении оказался одеждой, которую прислала Раннхильд принцесса Джудит. Северянка, меж тем, была облачена в ту же одежду, в которой сошла с корабля, уже изрядно потрёпанную. - Моя мать велела тебе сменить одежду, - он хмуро взглянул на девушку. Раннхильд лишь лениво подняла голову. От неё не укрылось, как быстро Альфред отвёл взгляд от её ног, обтянутых узкими кожаными штанами. По губам её промелькнула усмешка. Кажется, она начала понимать. - Это так, - отозвалась она. – Но я не подчиняюсь твоей матери, а моя одежда меня вполне устраивает. К тому де я не собираюсь покидать эту камеру до тех пор, пока мои братья не сровняют этот замок с землёй, вызволив меня. Не хочу, чтобы они приняли меня за одну из ваших женщин. Похоже, её небрежный тон вывел принца из себя. - На одну из женщин?! – рявкнул он. Прежде девушка никогда не видела его таким. – Любая одежда лучше твоих варварских непристойных тряпок! А тем более одежда моей матери! – с этими словами он запустил тряпичным узлом прямиком в Раннхильд. Бесформенный ком упал у её ног, и девушка, оскорблённая этим жестом принца, взвилась на ноги. - Должно быть, это большая любезность, - отчеканила она, - но мне плевать! В несколько шагов Альфред пересёк тёмную комнату, сократив расстояние между ними до минимума. Ей почудилось, что он ударит её, и Раннхильд инстинктивно отмахнулась от юноши. Но принц сделал нечто другое: одним движением сграбастал северянку в охапку и поцеловал её. Губы его впились в губы Раннхильд, одна рука крепко лежала на затылке девушки, другая шарила по её спине; все движения были по-животному грубыми. Дочь Рагнара в долгу не осталась: она изловчилась и ударила Альфреда кулаками по рёбрам, а затем укусила за губу. Юноша сдавленно замычал. Ему пришлось прервать поцелуй и выпустить Раннхильд из своих стальных объятий. Не взглянув на неё, не сказав ни слова, он развернулся и быстрым шагом вышел из темницы. Ошеломлённая Раннхильд долго смотрела ему вслед. Губы её саднило после этого грубого поцелуя, а на плечах, должно быть, останутся синяки. Но она улыбалась. Этот огонь в глазах Альфреда, который она не могла объяснить, станет её защитой, её оружием, погибелью Альфреда и всего Уэссекса. Альфред не помнил, как добрался до своих покоев. Оказавшись в спальне, юноша упал на колени перед распятием, судорожно сжал руки, понурил голову. Господь – вот, что единственное могло спасти его от наваждения, которое только что вышло из-под контроля. Но слова молитвы не шли на ум принца, и, сколько бы он не зажмуривал веки, образ смеющейся над ним девушки не покидал его. Прошло достаточно много времени, прежде чем Альфреду наконец удалось отогнать этот колдовской образ, сосредоточиться, и он сбивчиво зашептал покаянные слова. Но сердце его продолжало колотиться так тогда, в камере, когда он сжимал Раннхильд в своих объятиях, а губы ещё помнили вкус её губ. Всё это было так ужасно, так порочно – она была порочна, – что юноша не мог до конца поверить в то, что это происходит с ним. Он был послушным сыном, благочестивым христианином, и всегда Альфреду удавалось сдерживать свою кипящую кровь, чего нельзя было сказать о его брате. Он прежде знал женщин – принц Этельред насмешками и уговорами привёл младшего брата в объятия кухонных девок и молоденьких дам их матери, но никогда плотское удовольствие не становилось для Альфреда столь важным, чтобы лишать его способности мыслить здраво. Но Раннхильд… Он ненавидел её, как и полагалось любому христианскому принцу ненавидеть язычницу и захватчицу, и в то же время он страстно желал её. Северянка снилась ему по ночам, лишая сна, а днём Альфред, как заколдованный, тащился в её камеру, чтобы просто посмотреть на неё, не имея возможности ни заговорить, ни прикоснуться. Его дед, казалось, даже одобрял такой интерес к их пленнице, не догадываясь об истинной его причине; его отец не сомневался в том, что Альфред ненавидит викингов так же неистово, как он сам, и не думал, что что-то может перемениться. Этельред, похоже, один понял, что на самом деле кроется под мрачным любопытством Альфреда, но не обмолвился и словом, и тщательно скрывал от Альфреда свои усмешки. Каждую ночь принц обещал себе, что больше не переступит порог камеры Раннхильд, даже не взглянет на неё, и каждое утро его благочестивые намерения таяли под лучами солнца. Он чувствовал себя по-настоящему больным от того, что эта девушка своим бесстыдством, своей красотой, своей насмешливостью и упрямством поработила его. Он лишился даже покоя, которое даровали ему молитвы и чтение книг, ибо и в эти благие моменты он не переставал думать о пленнице. И он с каждым днём всё больше ненавидел её за это, но его болезненная тяга к ней не ослабевала. Порой Альфреду казалось, что он должен умереть, ни больше, ни меньше, чтобы отказаться от Раннхильд. Альфред сам был поражён тем, что произошло, словно им двигали какие-то чёрные посторонние силы. Ведь он делал всё, чтобы ничего подобного не случилось! Он часами простаивал на коленях перед распятием, моля Господа о том, чтобы Он даровал ему силы устоять перед искушением, он стал носить под рубахой власяницу, мучившую его, но, похоже, всё это было бессмысленно. Его воля была полностью подчинена этой голубоглазой светловолосой девушке, с лицом ангела, но душой дьявола. Это походило на настоящее колдовство! Альфред лишь помнил, что невозможно разозлился на северянку за её пренебрежение милостью его матери, разозлился, как никогда прежде… а после он помнил лишь ощущение гибкого девичьего тела в его объятиях, биение сердца Раннхильд, мягкость её волос, тепло её кожи. И то, что он ощущал, целуя её, нельзя было при всём желании принять за ненависть. В тот миг он ненавидел лишь себя. И хотел бы никогда не выпускать эту девушку из своих объятий. Его губу всё ещё саднило там, куда Раннхильд укусила его, обороняясь. На рёбрах, должно быть, останутся синяки после её кулаков. На это Альфреду было плевать. Эта боль не была настоящей болью, из-за которой забываешь обо всём на свете, и уж конечно она не поможет ему забыть о Раннхильд. А он хотел этого. Юноша понимал, что, если так пойдёт и дальше, он станет рабом этой девушки, молящимся на блеск её глаз и её улыбку вместо святого распятия. Ему нужно было во что бы то ни стало изгнать северянку из своих мыслей, из своего сердца, вытравить все чувства, кроме презрения и ненависти. Взгляд принца упал на плеть, свёрнутую, словно спящая змея. Альфред содрогнулся, но протянул руку к ней. Рукоять плети была оплетена ремешком, чтобы рука не скользила, и это было очень кстати: ладонь Альфреда вспотела. Он глубоко вздохнул, отгоняя все внутренние возражения. Он должен сделать это, чтобы удержаться на краю пропасти, в которую он едва не низвергнулся, чтобы вернуть уважение к себе и свою волю. Мысленно Альфред пообещал Господу никогда больше не переступать порог этой злополучной камеры – не после того, что случилось сегодня – и призвал на свою голову самые страшные кары, если нарушит данный обет. Юноша как следует размахнулся, предвкушая боль. Но тут в комнату постучали. Альфред стиснул зубы и затаил дыхание: никого он не желал видеть сейчас. Стук повторился, став лишь более настойчивым. А следом к нему присоединился голос его брата: - Альфред! Альфред! Ты здесь? Не дожидаясь ответа, Этельред повернул ручку и вошёл в спальню Альфреда. Мгновенно старший из принцев оценил обстановку, и брови его поползли вверх при виде коленопреклонённого брата. Хорошо хоть, Альфред успел отбросить плеть, и теперь она сиротливо лежала под столом. Но, похоже, даже то, что Этельред увидел, вызвало у него много вопросов. - Что это ты тут делал? - Молился, - хмуро буркнул Альфред. Всегда весёлый нрав Этельреда порой раздражал Альфреда и претил ему, а сейчас и подавно. – У тебя как будто что-то срочное ко мне? Я хотел помолиться в одиночестве. - О, молиться скоро придётся нам всем и много! – воскликнул принц, усаживаясь в резное деревянное кресло. – Наш дед, похоже, совсем сошёл с ума… - он вдруг замолчал. - Опасное предположение, Этельред. - Возможно, но, я думаю, большинство людей в замке разделяет его. Никому здесь больше не будет покоя, это я тебе точно говорю. - Так что же случилось?! Вдруг Этельред подскочил, подбежал к брату и взъерошил его тёмные волосы. Тот даже не успел увернуться. - Нельзя быть таким серьёзным, братец! Тебе это не идёт, да и ни к чему пока. - Этельред! – терпение юноши иссякало. - Его Величество приказал освободить северянку из темницы. Теперь она будет жить в замковых покоях и именоваться гостьей. Всё из-за того, что на реке видели драконий корабль, идущий, впрочем, в сторону пролива и туда, откуда они явились. Он считает, что она действительно так ценна, что ради неё викинги пощадят нас всех. Ценна, раздалось у Альфреда в голове, слишком ценна. - Хотя я считаю, что нам теперь только и мечтать останется о спокойном и безопасном сне. И отец тоже опасается, что она перережет нас ночью. А матушка просто в ужасе. Ну, а что думаешь ты? - Наш дед знает, что делает. Всегда. Этельред бросил на него острый взгляд и усмехнулся. - Да, конечно. После этих слов он вышел, оставив Альфреда с тревожно бьющимся сердцем. Руки его безвольно опустились. Он не знал больше молитв, которые могли бы ему помочь теперь.

***

Лагерта заметила Аслауг, как только драккар Бьёрна вошёл во фьорд. Завидев корабли, на пристань высыпало едва ли не всё население Каттегата, но фигура королевы стояла впереди других, одиноко. Воительница знала, что Аслауг уже сердцем угадала печальную участь одного из своих детей – материнское сердце всегда угадывает это. Лагерта задержала дыхание: сегодня ей потребуется больше мужества, чем в любом из её сражений. Ей казалось, что корабли скользили по морской глади слишком быстро, а ей бы хотелось отсрочить миг встречи со второй женой Рагнара на годы. Но Боги были не столь милосердны, и вот уже корабль Бьёрна, шедший первым, закачался у причала. Уббе шёл на следующем корабле, за ним Хвитсёрк, которому впервые доверили командование на драккаре, а четвёртым кораблём с лёгкостью бывалого мореплавателя вёл Флоки. Лагерта видела, как взгляд Аслауг обежал корабли, и губы её задрожали. Будет ли для неё утешением узнать, что младшие её сыновья всего лишь остались стеречь добычу в Уэссексе? Чтобы узнать это, нужно было ступить на берег. Воительница следовала за сыном, который, как подобает конунгу, даже по возвращении домой шёл первым. Едва нога Бьёрна коснулась досок причала, королева, растеряв всё своё медлительное достоинство, бросилась к нему. - Где мои дети, Бьёрн? Где Ивар, Сигурд?.. – имя дочери замерло на её устах, сменившись всхлипом. Бьёрн почтительно обнял женщину – в Каттегате для неё он был не только конунгом, но и любящим пасынком. - Лагерта! – не выдерживая паузы, обратилась к ней Аслауг. - Ивар и Сигурд остались в Уэссексе наместниками Бьёрна, - спокойно проговорила Лагерта. – Это почётно, и, я полагаю, они отлично справятся. Робкая улыбка проступила на губах королевы. Как непохожа была она в эти мгновения на себя самое! Уверенная в себе, горделивая, величественная королева исчезла, оставив вместо себя лишь взволнованную, испуганную мать. В эту минуту Лагерта любила и почитала Аслауг как никогда прежде, так, как никогда и представить себе не могла. - Надеюсь только, Ивар сможет сдерживать себя там, где его порывистость будет неуместна, - с усмешкой проворчал Бьёрн. Лагерта видела, что за этой усмешкой её сын скрывает неловкость и волнение. Ему тоже не хотелось говорить о сестре. Вдруг королева схватила Лагерту за руку с такой силой, какой воительница и не предполагала в этой женщине; спокойствие её мгновенно улетучилось, улыбка сменилась гримасой боли. Она знала. - Раннхильд! Где она?! Лагерта бросила на Бьёрна умоляющий о помощи взгляд, но он смотрел в другую сторону. - Раннхильд… она… - Мертва, - едва слышно проговорила Аслауг с такой уверенностью, что у Лагерты кровь застыла в жилах. В эту минуту ей казалось, что толпа на пристани замерла вместе со своей королевой. И ей отчаянно захотело разбить скорбь, вдруг захлестнувшую Каттегат. Лагерта вспомнила слова Уббе, его горячую уверенность, и поверила ему, как не верила в Уэссексе. - Нет! – с жаром воскликнула женщина. – Нет! Во всяком случае… я не видела, чтобы её убили, никто не видел. Некоторых наших людей захватили в плен, и Уббе думает, что она среди них. Аслауг перевела затуманенный взгляд на старшего сына, который к этому времени тоже ступил на сушу. Юноша тотчас поймал его и отчаянно закивал. Лагерта чувствовала, что хватка королевы на её руке ослабевает, лицо же её разглаживалось, пока не приняло отстранённое, безучастное выражение. Казалось, Аслауг заглянула туда, куда никто другой заглянуть был не в силах, и Лагерта вдруг вспомнила о будто бы колдовских способностях своей давней соперницы. Она хотела сказать что-то её и подбирала слова утешения, но Аслауг заговорила первая, словно предвидя её намерения. - Её больше нет, - ещё более уверенно сказала она. – Я знала, что она не вернётся, если покинет Каттегат.