Северный ветер тучи разгонит (Fair Weather From The North)

– Как дела, Гермиона? Перси стоял перед разноцветной паутиной, покрывающей большую часть одной из стен в их кабинете. Чтобы освободить место, ему пришлось уменьшить практически все ящики и полки с документами, принадлежащие Гермионе, но она давно перестала жаловаться. Антикоррупционные расследования не имели в последнее время приоритета; она просто задавала достаточно вопросов, чтобы некоторые товарищи особо не расслаблялись, и все. – Привет, Перси… – растрепанная и подавленная, Гермиона плюхнулась в свое кресло и закрыла глаза. – Эй, что стряслось? Перси закончил обматывать темно-синюю нить вокруг булавки и аккуратно подписал под ней дату и время мелкими печатными буквами. Гермиона без каких-либо пояснений бросила в его сторону конверт. Перси открыл, и у него отвалилась челюсть: – Нападение на авроров? Какого черта?! Тут какая-то ошибка... – Не-а. Гермиона знала, что ей не было оправдания, но Тикнесс и Роули давно напрашивались. После многих недель борьбы с дементорами авроров ждал тяжелый удар: на детское отделение солсберской больницы было совершено особо жестокое нападение. Неподалеку обнаружилось переполненное логово. Для его истребления потребовалось пятнадцать авроров, потому что дементоры, казалось, размножались почкованием, стоило упустить их из виду. Двое авроров погибли: Джеремейа Беллоуз и Шарлотта Тротт. Еще четверо попали в Мунго с магическим истощением, среди них Гарри. Гермионе никогда не забыть, как отчаянно она защищала трех авроров, нападавших на дементоров. Ее выдра светилась так ярко, как никогда раньше, и летала молнией между стягивающими окружение тварями, чьи пасти зияли, словно истинная пустота ада. Гарри покачнулся и перестал атаковать, падая на одно колено. Гермиона, сходя с ума от страха за друга и не думая о последствиях, перешла в наступление, крича: «Изыди, тьма!» За этим последовал взрыв магии, отпечатавшийся на сетчатках людей на добрые полчаса. Дементоры исчезли – либо были уничтожены, либо сбежали. Гермиона помогла доставить раненых в больницу и вернулась в Министерство, чтобы написать отчет. Именно тогда сладкая парочка решила поупражняться в остроумии за счет оказавшегося в Мунго Гарри. Гермиона забыла себя от ярости. Когда Кингсли зашел в столовую, то застал ее швыряющей проклятия в наспех поднятые щиты Тикнесс и Роули. Он был слишком зол, чтобы заметить необычайную силу защитных чар. – Они давно напрашивались, – с горечью подытожила Гермиона свой рассказ. – Особенно потому, что они опять на своих магических стероидах и должны бы очищать улицы, а не отсиживаться в столовой, жуя булочки! Перси дочитал пергамент. – Что ж, Гарри поправится, а ты отделалась предупреждением. – Да, Кингсли проявил снисходительность, потому что я, во-первых, очевидно падаю с ног и должна бы, по-хорошему, лежать дома в кровати и, во-вторых, случайно изобрела новое чумовое заклинание. Ах да, меня на неопределенный срок сняли с рейдов, так что остается еще меньше авроров для борьбы с дементорами. Перси занялся чайником, который стоял в углу кабинета. – Не то чтобы тебе кроме рейдов нечем было заняться. – Да, мои остальные проекты – просто фонтан радости. – Хотя бы Джинни больше не ссорится с мамой и папой, чтобы они ее выпустили из дома. – Единственный просвет, Перси, единственный просвет... – И то ладно. – Что верно, то верно. Спасибо, – добавила Гермиона, когда Перси подал ей дымящуюся кружку чая. – Шоколадное печенье? – предложил он. – Нет, хватит, – она поморщила нос. – Я уже на всю жизнь шоколада наелась. Кроме того, после стычки с Тикнесс и Роули я себя довольно-таки бодро чувствую. – Вот и еще один проблеск. Гермиона добродушно фыркнула и перевела тему: – Как твоя паутина поживает? – Все паутинистей и паутинистей. – Перси подошел к стене. – Видишь все эти пересечения линий, где встречается особенно много ниточек? Я называю их «кормушками», а нити ведут к людям, которые их делят. – Как тебе удается все это выяснить? – По учетным записям налогового отдела. Особенно интересны пропуски в записях и деловые партнеры. Кроме того, можно напасть на след, просто наблюдая за людьми в столовой, коридорах, даже в «Дырявом котле». Финансовые связи я обозначаю проволокой, а все остальное – обычными нитками. Отец, кстати, тоже держит ухо востро. Гермиона облокотилась на стол и устало прищурилась: к одному человеку вело сравнительно мало линий, но вокруг него скопилось множество людей с такими хорошими связями, что Перси пришлось удлинить их булавки. – Это кто? – спросила она. – Нарцисса Малфой, – ответил Перси. – Любопытно, да? Она сама ни в каких махинациях не участвует, но окружает себя людьми, стремительно продвигающимися к вершине твоего списка подозреваемых. – Интересно. А это кто? – Вот это действительно интересно, – сказал Перси, щелкая по булавке, одиноко торчащей на белом островке чистой стены. К ней вело поразительно мало линий. – Люциус. – Правда? – удивилась Гермиона. Казалось, что в последнее время она и шагу в Министерстве не могла ступить, не споткнувшись о Малфоя-старшего. – Да… С финансовой точки зрения он чище чистого. Разговаривает со многими, но не подолгу и, насколько мне известно, только о своих исследовательских проектах. Сторонится политики, платит налоги, не пытается повлиять ни на какие организации, которым жертвует средства. Проводит время в архивах. Больше всего, кажется, с Меррифотом общается, но, если не брать это в счет, Люциус Малфой – лишь тень своей прежней личности. – Либо он в корне изменился, либо умеет заметать следы лучше, чем мы по ним – идти, – сказала Гермиона, задумчиво глядя на булавочку и вдруг зевая. – Продолжай в том же духе, Перси. Я домой: ванна и кровать по мне плачут. Если Кингсли спросит, скажи ему, что я сачкую. – Гермиона замерла, дотронувшись до ручки двери: – Черт, мне нужно рассказать Рону про Гарри. – Хочешь, я? – Нет… он должен услышать это от меня. – Иди отдыхать, Гермиона, я справлюсь. Иначе ты при Роне вся изрыдаешься, и он впадет в панику. Однако сон не приходил. Несмотря на домашний уют, долгое отмокание в ванне, свежие простыни и грелку, Гермиона никак не могла уснуть. Интересным образом, из всех ее забот самым тяжелым камнем на душе лежала забота чужая, а именно Люциуса Малфоя. Гермиона набросила на плечи халат, засунула ноги в пушистые тапочки и спустилась на кухню за ромашковым чаем, который взяла с собой к камину. «Что ж, Малфой, – проговорила она, – если мне не спится, а собственные проблемы не решаются, я, на худой конец, могу подумать о ваших». Она свернулась калачиком в кресле и повернулась к огню, наслаждаясь теплом и игрой цвета. Люциус Малфой был как заноза под поверхностью ее сознания с той самой встречи на новогоднем балу. Тогда она будто увидела двух разных людей или, по крайней мере, одного человека и одну имитацию. В Министерстве она обычно натыкалась на Малфоя, которого знала и презирала, однако изредка, когда он думал, что никто не смотрит, маска сползала с его лица, и Гермиона видела человека, слишком быстро стареющего для волшебника, с системой ценностей, которая была явно не той, что раньше. Казалось, будто его поглощали те же заботы, что и Гермиону, угнетала та же постоянная настороженность с примесью нарастающего разочарования из-за все новых препятствий. После встречи в архивах и его вымученной обходительности Гермиона даже начала беспокоиться о Малфое, что было крайне странно. Как можно беспокоиться о человеке, который был ей никем – лишь взрослым, который и пальцем не пошевелил, когда ее пытали. «Этим он защищал жену и ребенка», – сказала себе Гермиона. Его единственная сила на тот момент заключалась в бездействии, и он ею воспользовался. Был Малфой достоин прощения? Гермионе казалось, что она могла его простить. Не то чтобы она сама никогда не подставляла других под удар ради спасения своих близких. А теперь… Теперь Малфой – или все, что от него осталось, – прочесывал старые трактаты о зельях. Интересно, что именно он искал? Может, он был болен? Но почему тогда не обратился к колдомедикам? Или они отказались ему помочь? А может, они попытались и не смогли? Может, он искал лекарство в малоизвестных источниках, потому что нигде больше его не нашел? И именно поэтому сторонился высшего света? Гермиона тряхнула головой. Будто ей своих нерешаемых вопросов не хватало. Ларчик Старухи Агги располагался на журнальном столике рядом с креслом. Гермиона положила руку на крышку и опять почувствовала прилив странной, чуждой магии. На этот раз ей удалось сразу открыть ларец: после того дня в архивах чары ей больше не сопротивлялись, напротив: они казались теплыми и будто привечали Гермиону, когда та смешивала с ними свою магию. Гермиона мимолетно подумала, как ее магия должна была выглядеть для Люциуса. Его магия отливала серебром с оттенками искрящегося янтаря и темно-зеленого мха. Она казалась покрытой черными прожилками, но черные нити были будто теплыми и мягкими и совсем не угрожающими. Интересно, что всем чарам был присущ какой-то цвет: ядовито-зеленая Авада Кедавра, красное оглушающее проклятье, голубая дымка Легилименса и синий океан окклюменции. Не всем волшебникам было дано видеть все цвета, но Гермиона их видела. Этот феномен занимал почетное место в длинном списке исследовательских проектов, которыми она займется, «когда появится время». Собственная магия все еще покалывала пальцы Гермионы, когда она достала таинственное послание Агаты Блэк о свете. На ум сразу же пришел еще один вопрос: почему Люциус так быстро увидел связь между «Старухой Агги» и семьей своей жены? В сотый раз за неделю, прошедшую с открытия ларца, Гермиона перечитала загадочные строки, поежившись от того, что Агата писала о свете, но использовала для этого кровь – традиционные чернила темных обрядов. От очередного прочтения послание понятнее не стало, и Гермиона потянулась, чтобы вернуть пергамент на журнальный столик и приняться за малообещающий поиск хоть какого-нибудь упоминания о таинственном зелье. Вдруг Гермиона краем глаза увидела какой-то странный отблеск на пергаменте, и ее рука замерла на полпути. Она начала поворачивать послание и так, и эдак, пока под определенным углом к неровному свету камина кровь на странице не засияла всеми цветами радуги. Гермиона боялась дышать. Зелье в пузырьке, конфискованном у Джинни, так же переливалось на свету. Гермиона призвала заклинанием оба пузырька – и пустой, и полный – и сравнила их с пергаментом. Точно! Точно такие же радужные переливы! Не думая о последствиях, она откупорила практически пустой пузырек и опрокинула его в рот, жадно вдыхая, чтобы поймать все испарения. От мимолетного прилива энергии Гермиона пошатнулась, но приложила все усилия, чтобы сконцентрироваться на оттенках магии. Она! Она самая! Эта же магия чувствовалась в пергаменте, эта же магия охраняла ларец! Агата Блэк знала об этом зелье и смешала его со своей кровью! Гермиона чуть ли не пританцовывала от возбуждения, так ей хотелось рассказать кому-нибудь о своем открытии. Но кому? Да и что это было за открытие? Она лишь узнала, что зелье – о котором она твердо решила молчать – было известно уже несколько веков назад. Гермиона все еще не знала, что это было за зелье, кто его варил, из чего и где. Она так еще и не выяснила, как замешанные в этом деле могли все держать в секрете столько лет. В архивах не встречалось ни единого упоминания… Прилив энергии отступил. Гермиона опять уселась в кресло и задумалась. Приняв решение, она кивнула сама себе: если требуется узнать о таинственных полузабытых вещах, нужно обращаться к специалистам. Разговориться с невыразимцами было непросто: они преследовали свои цели, о которых сотрудникам других отделов ничего не было известно, но Гермиона была уверена, что сможет найти лазейку. За милую улыбку и предложение отложить некоторые из ее антикоррупционных расследований на потом ее обязательно пустят в библиотеку Отдела тайн. Гермиона взвесила свое решение. От него попахивало самой настоящей коррупцией, но цель в данном случае оправдывала средства: чтобы положить конец этой грязной игре, в нее, судя по всему, придется сначала сыграть. Восторга у Гермионы это не вызывало, но деваться было некуда. Кроме того, всегда на руку, если невыразимцы думают, что вы им чем-то обязаны. Гермиона положила пергамент Агаты обратно в ларец и почувствовала, как защитные чары вновь налились силой. Было приятно знать, что делать дальше, хотя ответы все еще не находились. Продолжая обдумывать загадку, Гермиона пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Когда она в ожидании прислонилась к шкафу, вдруг мигнул свет. По коже побежали мурашки, не имеющие никакого отношения ни к холоду на улице, ни к дождю, стучащему по окнам. Недавний оптимизм улетучился, и на Гермиону навалилась вся безысходность ситуации. Ответов не было и не будет. Гарри не успел выполнить обещанное, не нашел производителя миниатюрных пузырьков. Доверить анализ зелья было некому. Друзей было слишком мало, чтобы идти в крестовый поход на все растущую паутину коррупции. Гермиона живо представила, как органиграмма Перси опутывает ее и тянет в глубину горькой безнадежности, из которой нет спасенья. Она была одна-одинешенька… всего лишь одна волшебница в домике на отшибе, и положиться совсем не на кого… Гермиона сморгнула и нахмурилась. Поблизости рыскали дементоры. Но чары вокруг ее дома были прочными, они не дадут гнили просочиться внутрь. Гермиона не поддалась искушению выйти на улицу и приняться за них в одиночку. Вместо этого она поплотнее запахнула занавески, чтобы ни в какую щелку темноты не было видно, включила радио, которое наполнило кухню оживленными голосами, заварила чай и прошла с коробкой шоколадных конфет, оставшихся после Рождества, в гостиную, где развела огонь в камине. Она усядется поудобней в кресло, переждет наплыв печали и подумает, как попасть в Отдел тайн, а потом почитает «Медвежонка по имени Паддингтон», над которым невозможно не посмеяться. По прошествии двух дней Гермионе показалось, что дементоры были правы. – Кингсли, я же вам всю ситуацию уже объяснила… – Вы не имели права такое скрывать. – А о чем мне было докладывать? О неподтвержденных подозрениях? О зелье, которое невозможно выявить никакими анализами? О каракулях сумасшедшей старухи? О наркоманах в нашем отделе? Я хотела хоть что-нибудь существенное найти! – Аврор Грейнджер, вы были обязаны поставить меня в известность обо всех уликах. Не вам такие вещи решать. Если у вас появились подозрения насчет аврората, надо было сразу прийти ко мне. – А если бы вы были во всем этом замешаны? Что бы я тогда делала? – огрызнулась Гермиона. – А я замешан? – Разумеется, нет, однако… – Почему это «разумеется»? У Гермионы засосало под ложечкой. – Вы? Вы?! Но как… Кингсли нахмурился: – В таких ситуациях, аврор Грейнджер, нужно подозревать всех и каждого, – тут он остановился. – Я же вам сказал, что и мне не чужды старые предрассудки, не так ли? Гермиона вскочила со стула, стараясь не показывать виду, что ее трясет. Кингсли взмахнул волшебной палочкой, и в двери щелкнул замок. – Неужели вы думаете, что я вам дам просто так выйти из этого кабинета, несмотря на то, что вы знаете? Гермиона дотронулась до рукоятки своей палочки и отступила на пару шагов, но Кингсли лишь сложил руки на груди, не продолжая угроз. – Ну как, Гермиона, страшно стало? Это хорошо. Вы меня удивляете. Пришли ко мне с такими подозрениями, просто понадеявшись на то, что я не замешан? В таких случаях нельзя доверять никому – никому! Можете порадоваться своей везучести: именно в этих грешках я и правда неповинен и, честно говоря, рад наконец-то услышать объяснение всем странностям, которые тут в последнее время происходят. – Он указал ей обратно на стул. – Я заметил, что у некоторых товарищей нежданно-негаданно талант прорезался, я же не слепой. – Ах, Кингсли, у меня душа в пятки ушла. – Вот и правильно. Страх помогает выжить. Больше всего я смогу вам помочь, если буду делать вид, что ничего из вами сказанного мне не известно. Вам будет легче проводить расследование, если я оставлю вас без поддержки – да, тот выговор с занесением в личное дело тоже послужит для прикрытия. За протеже мне пришлось бы присматривать, а так любая помощь, которую я вам окажу, покажется наблюдателям случайной и не повредит ни вашему положению, ни моему. – Да, вы правы, – вздохнула Гермиона, – однако... – Однако? – Мне нужно непременно попасть в библиотеку Отдела тайн. Невыразимцы со мной даже не здороваются. Не могли бы вы... Но Кингсли уже качал головой: – Даже если бы я мог распорядиться – а я не могу, – я бы этого не сделал. Вам придется самой найти лазейку. – Они не подчиняются никому, кроме самих себя. Разве это правильно? – Добавьте это в ваш список, – закатил глаза Кингсли. – А теперь вам пора. – Он отпер дверь и распахнул ее мановением руки. – Марш отсюда, Грейнджер! – гаркнул Кингсли, когда Гермиона направилась к выходу. – И в следующий раз только по предварительной записи! Дверь хлопнула за ее спиной, и Гермиона почувствовала всем телом, что на нее пялится каждый сотрудник отдела. Выглядеть смущенной, проходя между рабочими столами, не составило никакого труда. Гермиона, однако, чуть не оступилась, когда послышалось хихиканье: Долорес Амбридж как раз доставила кому-то стопку документов. Это было последней каплей. Гермиона сбежала в архив, где спряталась в самом безлюдном отделе и разрыдалась от злости и бессилия. Только резко вытерев слезы, она заметила, что неподалеку перед стопками непрочитанных книг сидит Люциус Малфой и тоже смотрит на нее. «К черту Малфоя, всех их к черту!» – злобно подумала Гермиона. Она было собиралась отвернуться, но в это время с громким треском появился эльф-домовик и поспешил схватить Малфоя за руку. – Мы нашли! – пискнул он, безуспешно стараясь говорить шепотом. – Мы нашли для мастера его профессора Снейпа!