Глава 3
3 октября 2016 г., 02:25
Безумие в глазах Фролло сменилось радостью лишь на мгновение. Не много ли просит от него цыганка? Позволить ей быть одной в келье, поверить, что она не сбежит и не оставит его, не будет ли это безрассудством?
Священник молчал — теперь наступило время ожидания для Эсмеральды. Она глядела на него с нескрываемым волнением и, казалось, даже с мольбой, встречая в ответ лишь удивление и суровость. Напряженное лицо Клода казалось ей еще мрачнее и мистичнее сейчас, при неярком освещении свечи. Его заостренные скулы придавали ему вид зверя, коршуна, боявшегося лишиться своей единственной и желанной добычи, наконец, настигнутой им. Подобное настроение архидьякона могло вызвать новую вспышку непредсказуемой страсти и нападок, и девушка с ужасом осознавала, в каком страшном положении оказалась. Она сама отрезала себе путь к спасению, позволив священнику встать на пороге.
Тем временем, тихий вздох отчаяния вырвался из груди архидьякона от мысли, что все его старания могут оказаться напрасными от одного лишь неверного слова. Он нервно заламывал пальцы, не сводя взгляда с горящей свечи, и все обдумывал, стараясь предугадать любые последствия. Что, если он уступит ей, и она сбежит ночью? Или же он насильно сделает ее пленницей, и она захочет убить его? Или он сейчас же исполнит все свои мечты и запрет ее в келье? Мысли смешивались, переплетались друг с другом в клубок вопросов, не имеющих ответа. Но он все обдумал.
— Пусть будет по-твоему, девушка, — он взглянул на нее, и сердце его забилось чаще. Личико цыганки было поистине прекрасно в это мгновение: ее чуть приоткрытые губы, такие манящие и запретные, притягивающие его взор, дрогнули в полуулыбке. Священник любовался плясуньей, и желание овладевало им все сильнее. Пламя свечи трепетало, от чего тени на стенах плясали, словно шаманы, исполняющие дьявольский танец, и пляска их навеивала Фролло новые видения.
Он представлял девушку в своих объятиях, ощущал ее вздохи, касания, ему чудилось, будто губы ее отвечали ему, и тело поддавалось под каждое прикосновение. Плененный этими яркими безумными образами, он сделал шаг внутрь кельи, и в тот же момент цыганка, словно дикая кошка, бросилась к столу, хватая первое, что попало под руку — осколок одного из сосудов.
Сладкие грезы, подобно хрусталю, разбились на тысячи мельчайших крупиц, и священник замер, очнувшись от своего забытья.
— Уйдите же! — воскликнула девушка, и тут же осеклась, испугавшись, что ее могут услышать те, от кого ей следовало прятаться. — Или вы забыли, что сказали ранее?
Пусть страсть в нем была сильнее разума, священник понимал, что сейчас не добьется от девушки никакой любви, а лишь сильнее распалит ее ненависть к себе.
— Хорошо, я согласен на все, только дай мне надежду, не отвергай моей любви к тебе, — молящее произнес Фролло. — В келье ты будешь одна, и я не зайду, пока ты сама этого не захочешь. Но и ты без моего ведома дальше кельи уйти не сможешь, — он отвел взгляд от лица цыганки, не в силах более сопротивляться ее чарам. — Я приду за тобой завтра, чтобы помочь вступить на правильный путь, и тебе придется повиноваться мне во всем, дабы другие служители не воспротивились твоему здесь пребыванию.
Священник вышел из кельи, не дожидаясь ответа и боясь вновь потерять над собой контроль, прикрыл дверь и, опустившись на каменный пол, прислонился к ней спиной. Лицо его горело, и даже холодные пальцы не могли остудить этот жар. Он слышал, как девушка почти сразу подбежала к кушетке, как силой своих слабых ручек пододвинула ее к двери, отбирая у него возможность войти внутрь. Конечно, он может сдвинуть дверь и вместе с кушеткой, но чего он этим добьется?
Архидьякон перевел дыхание, пытаясь совладать со своим желанием. Однако подавить его оказалось практически невозможно, и, осознав это, Клод прильнул к замочной скважине — единственному, что было ему доступно.
Эсмеральда же радовалась, что, наконец, осталась одна, пусть и в келье этого безумца, но она одна. Теперь ей можно было отдаться мечтам о Фебе, не выслушивая в ответ полные ненависти слова архидьякона; и до утра она могла не бояться за свое целомудрие — никто не сможет зайти теперь к ней, даже священник.
Девушка подошла к столу и долго еще глядела в оконце, лицезрея красоту площади, залитую лунным светом. Она вспомнила Джали, Клопена, даже Гренгуара, и ей стало неимоверно грустно. Что ж, ближайшее время ее единственным собеседником будет священник, все еще внушающий ей ужас, а ее домом отныне станет этот Собор, и если что-то и произойдет, винить ей придется лишь себя, ведь именно она обрекла себя на одиночество и неиссякаемый страх.
Погруженная в свои мысли, Эсмеральда задула свечу и, не снимая платья, вновь легла на кушетку.
Фролло все это время стоял на коленях перед дверью, прислонившись лицом к замочной скважине и наблюдая за плясуньей, как наблюдает охотник за пойманной им прекрасной, диковинной птицей, сидящей в клетке. Бороться с желанием, находясь за пределами кельи, было легче, и архидьякон несколько смирился со своим положением, хотя отступать от задуманного не собирался. Он заночует неподалеку от кельи, там, где возможно будет схватить Эсмеральду, если та вздумает бежать. Он все продумал, прежде чем дать свое согласие, но даже эта продуманность не приносила ему успокоения. Ох, не видать теперь спокойствия, пока жив ненавистный капитан!
Священник тихо поднялся на ноги, боясь нарушить ночную тишину, царящую в Соборе, и последовал к месту своего ночлега. Двигаться приходилось наощупь, полагаясь на чутье, но это ничуть не утруждало его. За долгие годы службы он запомнил каждый угол, каждую ступеньку, и мог беспрепятственно идти хоть в кромешной темноте.
***
Ночь была беспокойной, и долгое время Фролло лежал без сна. Перед глазами то и дело возникали манящие образы, и он не мог дождаться наступления утра, знаменующего начало новой, не позволительной ему жизни. Страдая от нетерпения, он ворочался на узкой скамейке, принесенной им и служившей теперь постелью, и холодный пот проступал на его еще горящем лице. Эсмеральда представлялась ему то пляшущей на площади с открытыми нежными плечиками, то лежащей без сознания на кушетке в келье с влажными от слез щеками, но чаще всего — такой, какой запомнили ее его руки — трепещущей и невинной, такой желанной и запретной, смущенной и разгоряченной от его поцелуев. Сердце снова и снова замирало от предвкушения завтрашнего дня, а желание терзало изнутри. О, это томительное ожидание! Он должен благодарить небеса за то, что они сжалились над ним и позволили лицезреть прекрасное тело молодой цыганки так близко. Это казалось и наказанием, и наслаждением. Сколько дней и ночей лелеял он мечту увидеть ее, ласкать, и сколько теперь будут уничтожать его похоть и безумное желание — желание запретное, невозможное для священника? Он закрывал глаза и вновь открывал, судорожно вздыхая, будто просыпаясь от кошмара. Нет, нельзя было спать. Что, если она проснется раньше и сбежит? Или кто-то осмелится явиться в келью без его дозволения? Нет-нет, он никого к ней не подпустит и проследит за тем, чтобы ни один посторонний не прознал о ее пребывании в Соборе.***
Солнечные лучи струились на каменном полу кельи, проникая сквозь окошко и слегка касаясь измученного ночной борьбой личика девушки, лежащей на кушетке. Всю ночь ее преследовали ужасные сны, будто бы Феб отверг ее любовь, будто за ней, как за ведьмой, объявили охоту, и именно капитан отдал ее палачам, из рук которых ее попытался вырвать раненый священник. Последнее волновало ее мало, а вот де Шатопер занимал теперь все мысли. «Ах, что, если он и правда прогонит меня? — думалось ей, только лишь образы из сна посещали ее. — Нет же, он простит меня, и будет любить сильнее прежнего». Наконец, успокоив себя, что все ее муки и старания не напрасны, Эсмеральда поднялась с кушетки, рассматривая келью. При утреннем освещении помещение не казалось таким пугающим, как ночью, не было той колдовской таинственности, и девушке стало спокойнее. Предметы, предназначенные для алхимии, не походили на страшные орудия шамана. То были обыкновенные сосуды, колбы разных форм, пыльные книги, свитки и многое другое. Каково было разочарование девушки, когда во всем этом хламе она не обнаружила ни крошки хлеба, а тем временем голод все больше и больше напоминал о себе. Несчастная вспомнила слова архидьякона, помнила и его безумную страсть, то, с какой неистовой силой он сжал ее ладонь, будто оковы сдавили тогда ее пальчики. Плясунье стало жутко от одной мысли, что этот человек мог закрыть дверь на ключ, чтобы она не сбежала, и цыганка кинулась к кушетке, силясь сдвинуть ее с места. Теперь она была в не меньшем испуге, чем ночью, и, как это бывает в состоянии безграничного страха перед чем-либо, силы появились в ее руках, и кушетка поддалась, сдвинулась с места. Девушка дернула дверь на себя, и та отворилась. Сердце Эсмеральды замерло, а сама она не могла в полной мере поверить, что свободна. Неужели священник не сделал ее пленницей? Цыганка так и застыла на месте, успокоившись и не прекращая радоваться тому, что ее доводы не оправдались. Она чуть улыбнулась — значит, если ей захочется, она сможет уйти к Фебу хоть сейчас? Что ей слова архидьякона по поводу других служителей, запрета бродить по Собору без его ведома? Она свободна. Девушка, радостная и счастливая, огляделась вокруг. Увидев лежащее почти перед ней нежно-розовое платье с рукавами чуть выше локтя, почти такое, какое было надето на той знатной девушке, оскорбившей тогда ее, маленькие туфельки и косынку, Эсмеральда так и ахнула. «Неужели все это для меня?» — цыганка подняла одежду с пола, прижимая к груди. Пусть это и не были королевские наряды, вещи казались ей поистине прекрасными, ведь она никогда не видела подобных, когда жила во Дворе чудес, да и обуви такой у нее отродясь не было. То, что эту одежду купил ей архидьякон, надеясь получить взамен ее любовь и признательность, не беспокоило девушку в эти минуты. Положив вещи на кушетку, она вновь вышла из кельи и взяла стоявшие чуть поодаль кувшин с молоком и маисовую лепешку. Голод заставил цыганку вовсе забыть об осторожности — она перенесла все на стол, даже не закрыв дверь за собой. Съев лишь половину лепешки и выпив немного молока, плясунья прикрыла оставшееся своей старой косынкой и вернулась к кушетке. Фролло тем временем стоял за выступом стены. Он видел, с каким восторгом цыганка рассматривала платье, как блистали радостью ее глаза, и его сердце замирало от созерцания этого почти детского счастья смуглянки. Девушка, наконец, прикрыла дверь и склонилась над кушеткой. Обождав немного, архидьякон осторожно подошел к келье, припадая к замочной скважине. Эсмеральда сняла свое прежнее платье, встав к двери спиной. Ее стройное тело предстало перед священником, и тот с тихим стоном сжал ткань сутаны. Плечи девушки были теперь отрыты ему, ее тонкая талия, шейка, и он вновь ощущал это безумное желание, разгоравшееся внутри все сильнее. Цыганка приложила к себе платье и подошла к столу — в отражении на сосудах она увидела себя. Платье придавало ее покрывшимся румянцем щекам большую прелесть, и девушка, заметив это, надела его на себя. Оно оказалось ей немного велико в плечах, но это выглядело ничуть не ужасно, ведь все остальное в этом платье было просто замечательно. Цыганка улыбнулась и, охваченная светлыми чувствами, закружилась. Фролло взволнованно комкал ткань сутаны, впиваясь в нее ногтями. Келья была явно не предназначена для танцев, тем более для танцев язычницы, пусть та и хотела вступить на путь истинный. Но сейчас священника это ничуть не волновало. Его взгляд неотрывно следил за изящными движениями смуглых ручек девушки, за тем, как она замысловато вертела свой новый платок. Она то вставала на носочки, то босыми ступнями скользила по полу кельи, и бедра ее двигались в такт напеваемой песни на испанском. Безусловно, на площади это выглядело бы в несколько раз прекраснее и заманчивее, нежели в тесной комнате; но одна лишь мысль, что Эсмеральда танцует только для него, что лишь для него одного она исполняет свой танец, заставляющий всю его сущность сгорать от непреодолимого желания, позволяет Клоду забыть обо всем. Он стоит на коленях, прижавшись лицом к двери и вглядываясь в замочную скважину, до боли кусает губы, чтобы ни один стон не сорвался с них. Цыганка танцует почти на месте, но ее живое, гибкое тело плавно изгибается, будто тростинка на ветру, создавая иллюзию движения, а ее счастливые, чуть прикрытые глаза смотрят куда-то в пустоту. Ей чудится, будто бы Феб стоит сейчас перед ней, глядит на нее и восхищается. «Ах, мой Феб, я все сделаю для тебя», — она продолжала свою песню, мечтая о том, что скоро она станет женой капитана, настоящей дворянкой. Сердце священника разрывается от сладостных образов, создаваемых в эти мгновения воображением, а сам он полностью отдается наблюдениям, не замечая ничего вокруг. Пальцы почти рвут сутану — так безумно желание, так сильна эта мука, от которой хочется выть, подобно зверю. Фролло не смел оторвать взор от танцующей смуглянки, и реальность сливалась у него с видениями воедино, он замер, околдованный ее чарами. Внезапно что-то холодное прикоснулось к плечу архидьякона.
