Et ce sera mon paradis

Старик сидел в комнате, за столом, подпирая голову рукой, и из последних сил стараясь не заснуть. Почему он не мог оставить этих двоих? Боялся, что они обокрадут его, ударят, убьют или чувствовал себя обязанным стеречь их сон и ждать пробуждения, чтобы первым же подать руку помощи? Доверчивый Сальвео, он скорее думал о втором, нежели о первом, будучи человеком честным и бескорыстным, он ждал честности и от других… А, впрочем, терять ему было нечего. Даже если бы его изначальные домыслы подтвердились, он бы не противился судьбе. Ему не за что было бороться, не для кого было жить. Старик изредка с интересом поглядывал на девушку, замечая, как взволнованно подрагивают во сне её ресницы. Волосы цыганки аккуратно лежали на старой простыне, обрамляя беспокойное лицо. Прекрасное дитя. Она была красива не только телом, но и душой. Настоящий ангел, сошедший с небес, чтобы нести людям радость и благо. Кто же этот счастливец, ради которого она так страдала? Ради которого осталась ночью в лодке, надеясь получить спасение? Сальвео взглянул на Фролло, чья грудь чуть вздымалась, совершая судорожные неглубокие вздохи. Мужчина уже не был молод: тёмные волосы на висках поседели, строгое, хмурое лицо, покрытое редкими морщинами, выдавало в нём человека, проведшего большую часть жизни в лишении и вечной скорби. Что же привлекло в нём совсем юную, неземной красоты девушку, рождённую для безбедной, роскошной жизни с каким-нибудь знатным господином? Мужчину нельзя было назвать красивым, но, видимо, у него были другие качества, более важные, нежели внешность. Одно старик знал точно: тот, кого спасала девушка, был действительно достоин её. Этот мужчина спас ей жизнь. Так сказала цыганка, когда Сальвео нашёл их лодку. Но что же с ними произошло, как решились они на подобный побег? Старик размышлял над разными вопросами, возникавшими в его голове, и с каждой минутой всё больше понимал, что это странное знакомство невольно вдохнуло в него жизнь. Девушка, словно вихрь, заставляющий листья деревьев трепыхать под порывами ветра, сгибаться и распрямляться вновь, влетела в его, потерявшую краски, обыденность. А с нею и этот человек, являющийся, казалось бы, её полной противоположностью, чем-то напоминавший Сальвео его самого.

***

Эсмеральда сидела у изголовья кровати, изредка натягивая платок на плечи и невольно вздрагивая от каждого шороха. Волнение, которое она испытывала сейчас, охватывало её всю: Фролло должен был вот-вот очнуться, и девушка желала и не желала этого одновременно. Отчего же её терзали сомнения? Неужели теперь она не считала спасение священника правильным действием с её стороны? Или же осознание того, что Клод принесёт ей новые страдания, в конечном счёте, пришло, и цыганка понимала, что архидиакон не отступит ни перед чем, чтобы овладеть ею? Он замучает её своей ревностью, изведёт своим желанием… Теперь, когда ни другие служители, ни сан, ничто не могло ему помешать, она была перед ним беззащитна, и виной тому — её сентиментальность, умение сочувствовать и желание помочь. Глупо надеяться, что Сальвео вступится за несчастную, если Клод снова обезумеет. И всё же… Неужели плясунья настолько боялась Фролло? После того, что они пережили, неужели страх не прошёл, не испарился и не ослаб? Быть может, это обыкновенное наваждение, не более. Как это часто бывает, когда не знаешь, чего ожидать, и начинаешь готовиться к худшему… Цыганка трепетала перед неизвестностью, ведь архидьякон был непредсказуем. Непредсказуем и безумен, оттого и необычайно смел. Та решающая борьба между ним и Фебом заставила девушку взглянуть на священника по-другому, словно ничего не было до того дня: ни его ненавидящего взгляда на площади, ни гонений, ни нападок, а сам он являлся простым мужчиной, её спасителем. В ту страшную ночь она позволила себе быть с ним ласковой, когда он чуть не умер у неё на руках… Эсмеральда осторожно убрала волосы, упавшие ей на лицо, и снова погрузилась в томительное ожидание. Мысли новым потоком захлестнули её. Несмотря на страх, который был вызван навязчивыми воспоминаниями того, давно минувшего кошмара первого дня, ей всё же, больше всего хотелось, чтобы Клод очнулся. Не всегда же он был тем безумцем, каким предстал перед ней в первый день. Иногда, за занятиями, увлечённый очередной книгой, он забывал на время о своей безудержной страсти, его взгляд из болезненного, лихорадочного, становился заинтересованным и сияющим, а лицо принимало выражение восхищения и, возможно, ликования. Он учил её тому, что умел сам. Умел и любил, а она внимала каждому его слову, и это доставляло ему радость. Пусть священник и пытался скрыть эмоции за своей привычной строгостью, Эсмеральда видела всё. Не придавала значения, но видела. И теперь, когда память услужливо преподносила из своих закромов то, что ещё несколько дней назад девушка считала ненужными воспоминаниями и лишними деталями, цыганка словно «прозрела». Ей показалось, что теперь дверь, скрывающая всё то хорошее, что было в священнике, чуть приоткрылась, позволяя заметить небольшую полоску света — разглядеть самую малость того сияния, сокрытого в тёмной, мрачной комнате, называемой телом. Безусловно, Фролло нельзя было назвать обыкновенным человеком: его любовь, проявление её — нечто своеобразное, что-то, что нельзя понять с первого раза. Каждое его действие — череда выборов, сомнений, колебаний и страстных порывов. Только теперь Эсмеральда осознала, скольких усилий стоила ему её неприкосновенность, какой выдержкой обладал этот, обделённый обыкновенными радостями, человек. За всё то время, что они провели вместе: склонившись над книгой, молившись в Соборе, разговаривая, — Эсмеральда успела привыкнуть к тому, что он был её постоянным спутником и собеседником. Он был неизменной частью её теперешней жизни. И той ужасной ночью она в полной мере ощутила недостаток общения, это холодное молчание, страхом разливающееся по венам: если бы он сказал ей тогда хоть слово, одно слово, это бы придало Эсмеральде сил. Девушка прислушивалась к тихому дыханию Фролло и не сводила с его лица своего напряженного взора. Спящий, священник выглядел умиротворенным, а, значит, никакой опасности не представлял. Да и потом, он был слаб и не мог сейчас навредить ей, как тогда в лодке, как среди смрада парижских улиц, в минуты, когда она испытывала к нему чувство сродни нежности и состраданию. Спокойный и оттого менее отталкивающий. Эсмеральда видела, как разгладились морщины, изрезавшие вечной строгостью его лоб, как губы, уже не хватающие лихорадочно воздух и не стонущие от боли, изображали некое подобие улыбки. Улыбки мученика. Цыганка, много раз останавливающая себя во время подобных порывов, на этот раз не удержалась от лёгкого, несколько нежного прикосновения. Её губы запечатлели на щеке архидьякона поцелуй. Осторожный, почти невесомый поцелуй ангела, вдохнувший в Клода жизнь. Смущенная собственным действием, девушка покрылась румянцем и готова была броситься вон из комнаты. Но остановилась, замерла, заметив, как дрогнули веки. Фролло очнулся. Его глаза открылись, и снова беспокойно озирались по сторонам, тщетно пытаясь сфокусироваться на чем-то одном. Цыганка ждала. Она сидела на краешке табурета, почти склонившись над архидьяконом и не смея даже вздохнуть. Ей было страшно и радостно одновременно. Неужели у неё получилось спасти его? Неужели теперь он отплатит ей за эту добродетель безудержными порывами страсти и принудит к чему-то непристойному? Последняя мысль, словно удар молнии, пронзила плясунью, и та дёрнулась, поднялась на ноги. Клод взглянул на девушку, и лицо его приняло странное выражение. Что же это? Она всё это время была рядом с ним. Почему же тогда отошла от него, стоило ему прийти в себя? Он внушал ей отвращение? Ужас? Неужели эти два чувства были в ней настолько сильны, что она инстинктивно старалась отдалиться? Разум Фролло всё ещё был затуманен, а голова раскалывалась от боли. Он не понимал совершенно ничего: ему казалось, будто это Эсмеральда боролась за его жизнь, её пальчики, дрожащие от пережитого ужаса, касались оголенной кровоточащей плоти, чтобы затянуть её нитью, будто это её голос звал его, её молитвы слышал он сквозь свой страшный сон, но что же он видел теперь? Плясунья словно мотылёк вспорхнула с табурета, оказавшись на некотором расстоянии от него, Клода, чтобы он не мог прикоснуться к ней. Она вернула его к жизни, чтобы снова убить своей жестокостью и холодностью. Чтобы он жил ради страданий. — Зачем же ты спасла меня, если я всё ещё ненавистен и страшен тебе? — горячо произнёс архидьякон, взирая на неё и стремясь поймать взгляд. Но цыганка отводила взор и объяснения своему поступку не находила. Хотела бы она знать, что же это за странная гамма чувств зародилась в её душе от звука его голоса? Оттого, что он снова открыл глаза, как судорожно сжались его пальцы… Но не могла, как бы ни пыталась. Может, виной тому — факт, что Фролло — единственный человек, оставшийся подле неё теперь, когда она была отрезана от остального города, от Клопена, Джали, Гренгуара, и по причине того, что она невольно привыкла к нему, он стал для неё дорог? Или же основанием послужили более светлые чувства, нежели обыкновенная благодарность и ощущение собственного одиночества? Может, любовь… То слово, которое так страшится произнести вслух цыганка? Сальвео оставил их наедине ещё задолго до этого разговора, и у девушки, казалось бы, было предостаточно времени для того, чтобы подготовиться к любым вопросам. Но она… вместо этого плясунья глядела на Фролло, и мысли её были далеки от реальности, девушка снова погружалась в мечты, позволяла себе представить, что Клод, наконец, изменится, смягчится, станет более снисходителен к ней, осторожен в своих действиях. Она посмела надеяться на лучшее, на счастье… Цыганка молчала, не смея встретиться с ним взглядом. Слезы начинали застилать глаза: она боролась сама с собой, с желанием убежать отсюда, чтобы больше никогда не видеть его, и с желанием остаться здесь и принять его, понять, простить, начать жизнь заново, словно не было никакого зла, тех страстных, таких неприятных объятий… И Клод, словно прочитав её мысли, взвыл от негодования. Его пронзительный взгляд, наконец, встретился с её, испуганным. — К чему мне жизнь, в которой нет тебя? — он попытался приподняться, но боль, пронзившая ещё не до конца затянувшиеся раны, заставила опуститься обратно. Тихий стон сорвался с его губ. — Пусть я безумец, пусть — неблагодарный грешник, который должен восхвалять Бога и благословлять небеса за то, что остался в живых, но зачем? Зачем? К чему мне эти руки, если я не могу прикоснуться к тебе, зачем глаза, если я не смогу глядеть на тебя, зачем уши, если они не услышат больше твоего голоса и пения? Зачем мне это тело, которое внушает тебе лишь страх и ужас, за которым не видно души? Измученной, истерзанной души, не знавшей ни ласки, ни радости, испытывающей на себе только огонь страсти и ревности, сжигающий её всю? — Эсмеральда подошла к постели, вновь поймав себя на мысли, что ей жаль его, жаль. Что, будь она не так напугана, она бы сейчас же пожалела его, сжав пальчиками его руку и заглянув в глаза, возможно, ласково провела ладонью по волосам, погладив по голове, словно ребёнка. Но она только стёрла покатившиеся по щеке слезы. — Ответь же мне, девушка, что сделать мне, чтобы ты, наконец, открыла глаза, взглянула на меня так, как смотрела на этого солдафона? Когда? Когда я стану для тебя лучше него? — Клод, казалось, вновь начинал бредить: его глаза горели безумием и отчаянием, пальцы его сжимались в кулаки. — Если я тебе ненавистен, позволь мне избавить нас от страданий. Я убью себя, если это принесёт тебе облегчение. Но к чему? К чему ты подарила тогда мне эту жизнь, полученную такой ценой? Не лучше ли было бы умереть? Только одно слово, Эсмеральда, и я… — его руки дрожали, он смотрел на неё так, как глядят те, кто был осуждён на смертную казнь, но получил вместо неё пожизненное заточение в подвалах тюрьмы: безнадёжно, безумно, обмануто. Вся эта палитра эмоций читалась в его взгляде. Цыганка отвернулась, заплакав и закрыв лицо одной рукой. — Вы не понимаете! Вы ничего не понимаете и никогда не поймёте! — теперь голос цыганки сквозил отчаянием и горечью. — Вы не позволяете мне проникнуться к Вам хоть каким-то тёплым чувством. Ваши безумие, похоть, страсть, они отталкивают, жалят, словно ядовитые змеи. Вы говорили, что я никогда не оценю Вашей жертвы, если Вы падете мертвым к моим ногам. Говорили, что я жестока по отношению к вам. Что же теперь? Вы всё ещё считаете, что я холодна с вами? Если вам хочется знать, я испугалась, я правда испугалась, что осталась одна, что, проснувшись наутро, обнаружу рядом с собой хладный труп. Я испугалась, когда вы теряли сознание здесь, в этой комнате от боли, которую причиняли движения иглы, когда вы смотрели на меня обезумевшим от страданий взглядом, словно упрекали за то, что я мучаю вас. Мне было страшно, когда ваши руки похолодели, а сами вы не откликались на мой зов, там, в лодке, среди мрака и чужих людей, которые могли убить меня. Значит ли это для Вас хоть что-то, откажетесь ли после этого от своих прежних слов? — она решительно подошла к нему, положив ладонь на край кровати, уперевшись в неё. Слёзы текли по щекам: Эсмеральда искала опору. Успокоение — вот что нужно было сейчас этой несчастной, измученной девушке. Губы дрожали. Она устала, бедное дитя, столько всего пришлось ей пережить за эти дни. Клод боялся сделать хоть одно движение. Он видел её слёзы, слышал её слова. Силился понять, что же хочет она от него услышать. Что же хочет сказать сама… Не имеет ли она в виду то, что любит его? Что забота, которую она проявила, это выражение тех чувств, которых он так ждал от неё? Отказаться от своих слов. Он откажется от всего, если она попросит. Клод Фролло, священник, архидьякон, он боготворил обыкновенную плясунью в эти минуты. Он хотел прижать её к себе, успокоить, сказать, что её жертва бесценна по сравнению с его собственными страданиями. — Скажи только, любишь ли ты меня, девушка? — он осторожно положил свою ладонь поверх её и чуть сжал. В глазах его горел тот юношеский страстный пыл, который возник в его взгляде тогда, когда он впервые увидел её. Он готов был сейчас на всё: море переплыть, обойти всю землю, признать её самой Девой Марией, только бы услышать это заветное слово, которое читал он в каком произнесенном ею изречении… — Люблю ли я вас? Не знаю, — честно ответила она, взглянув на архидьякона. — Вы были правы, это судьба, рок. Возможно, это правильно, и так было предначертано, — заметив блеснувшее в его глазах счастье, она впервые увидела в нём то, что так мечтала увидеть в Фебе. Да, он любил её, безумно, страстно, как, возможно, никто никогда не любил. Ему нужна была она вся: её душа, тело, мысли: все это нужно было ему, без остатка. Он любил её той, какой она была, любил и той, какой она стала. Он в первый же день встречи сказал ей, что любит её, мог и сейчас подтвердить свои слова, если бы это требовалось. На мгновение ей показалось, что он изменился: он больше не причинит ей боли, не испугает и не унизит. И в тот самый миг Феб ушёл из её сердца, и эта мимолетная свобода от невзаимной любви окрылила её. Капитан, лживый капитан, его любовь была такой фальшивой и пошлой, что девушке вдруг стало неприятно от одного только воспоминании о ней. — Уже совершив ошибку однажды, боишься допустить её снова, — неопределенно ответила цыганка. — Дайте мне время для того, чтобы понять себя… — по его взгляду, лихорадочному, болезненно-умоляющему, она видела, что слова не приносят ему успокоения — они вновь причиняют лишь боль. Счастье, только зародившееся в его взгляде, словно пламя свечи, колебалось, готовое вот-вот потухнуть. — Но одно я знаю точно: я не презираю вас и не ненавижу, — уже увереннее произнесла она и улыбнулась. Улыбнулась ему. Впервые. Ему, этому священнику, не вызывавшему у неё никаких других эмоций, кроме как отвращение и страх, ему, а не Фебу, которому даже мысленно улыбалась когда-то. Жизнь вновь заиграла в ней. Она почувствовала себя счастливой. Неужели она увидела счастье в том, кто внушал ей ужас? Она была счастлива не рядом с Фебом, её прекрасным принцем, а рядом с мрачным, суровым архидьяконом. Было ли это настоящее счастье или лишь его слабая тень, цыганке было всё равно в это мгновение. Они были живы, а ужас остался позади. Когда не из чего выбирать, в порыве радости соглашаешься на всё, что предлагает тебе судьба. И Эсмеральда согласилась, позволила себе забыть о ярких мечтах и взглянуть на свою жизнь прямо, без призмы ложных ожиданий, таких прекрасных и сказочных, что от них не так-то просто отказаться. Услышав плясунью, священник не сразу поверил словам. Он сейчас же прижал её ладонь к губам, зажмурился и вновь открыл глаза. В них стояли слёзы счастья. Его горячий поцелуй запечатлелся на её смуглой коже. Он не мог произнести ни слова, лишь осторожно поднялся выше, покрывая поцелуями её предплечье. Девушка встрепенулась. — Ах, только я не могу дать вам сейчас то, что вы хотите, — она высвободила руку из его пальцев. — Почему? Отчего же ты снова заставляешь меня сгорать в этом огне желания? Эсмеральда. Ангел мой… — Фролло помнил недавно произнесенные цыганкой слова, посему постарался умерить свой пыл. Но слова его всё равно звучали так, словно он был безумцем, у которого отбирали то последнее, что у него осталось. — Вы сами учили меня. По законам свыше девушка может принадлежать только своему мужу, — кротко произнесла плясунья. — Ты хочешь вернуться к Гренгуару? — вдруг негодующе воскликнул Фролло, вновь перехватив ладонь девушки и сжав её, боясь, что та испугается его и убежит, на этот раз безвозвратно. — Ах, нет, причем тут он, — она удивленно взглянула на священника, не сдержав улыбки. — Что же это, вы теперь считаете меня недостойной брака с вами? — она не убрала руки. Только снова присела на край табурета, чтобы лучше видеть то, как меняется выражение лица архидьякона. А взглянуть было на что. Священник, внушивший себе, что Эсмеральда никогда не выберет его, скорее согласившись жить с Пьером, теперь получил надежду на счастье. Бесценную надежду. Он смутно понимал, что имела в виду девушка, посему радость, которую он начинал испытывать, отражалась в его взгляде постепенно, осторожно и нерешительно. Она, будто утренний цветок, распускающийся с восходом солнца, чтобы прохожий полюбовался его красотой, скрытой в ночное время суток, расцвела на его лице, превратившись в улыбку. — Неужели я буду первым счастливцем, услышавшим эти прекрасные слова из уст той, которую люблю? — тихо прошептал он наконец. — Я готов пойти с тобой даже в Ад, и это будет моим Раем. Эсмеральда, — мгновенный порыв — подняться с постели, чтобы опуститься на колени перед той, что второй раз вернула его к жизни, той, которую он боготворил и на которую готов был молиться, возник у священника, и тот готов был исполнить его. — О, безумец, — он стиснул её ладони в своих, покрывая их поцелуями и прижимая к лицу. Девушка, смущенная и радостная, сидела на краю табурета, и глядела на Фролло. Он был красив. Правильно говорят, в мгновения счастья человек преображается, становясь и моложе, и прекраснее. Так и он, Клод, целующий её руки, казался ей сейчас изящным молодым мужчиной, а не мрачным, измученным постоянным запретом, священником, возраст которого невозможно было точно определить. За этим застал их Сальвео, стоявший в дверном проеме с несколькими неразделанными рыбами в руках. Старик восхищенно глядел на чужое счастье и радовался. Радовался тому, что в его доме наконец-то появилось что-то праздничное. Вместо слёз и страданий здесь снова воцарилось умиротворение и немое ликование.