Шакал

Я отчетливо помню, с чего началась эта катастрофа, породившая последующие события. Мне было пять лет, когда нашему государству взбрело в голову тестировать новую, ранее не испытанную бомбу на враге за океаном. Правительство посчитало, что ударная волна снесет континент, разрушит города и уничтожит единственного противника Овтазии. Но что-то пошло не так. Малейший просчет, и радиационное облако окутало всю планету, оставив выживших дохнуть, словно мух под стаканом с дымом. Мне и моей семье относительно повезло. Папа, работавший в правительстве, одним из первых узнал о масштабах угрозы и ценой своей жизни выпросил у вышестоящего убежища для своей семьи. Так мы с мамой и младшей полугодовалой сестрой оказались в бункере вместе с тысячами незнакомых нам людей. Надо сказать, сестра умерла через месяц от постоянного сквозняка и ужасной дозы радиации. Я не помню, чтобы сильно горевал, возможно потому что тогда почти не общался с ней. Мне не доверяли ее держать на руках, играть с ней, считая, что я могу покалечить ребенка. Я и не особо настаивал, так что назвать ее сестрой по отношению ко мне было сложно. Мы тоже ждали смерти, потому что понимали, что без антирадов (так назывались антирадиационные препараты) долго не протянем. Но нам снова улыбнулась фортуна. Испытание лекарства случайным образом доверили нам. Не знаю, правда ли оно работало или все это старое доброе плацебо, итог один: я почти полностью восстановился. Мать же ослепла и до конца дней так и не смогла привыкнуть к постоянной темноте вокруг. Главным в бункере выбрали бывшего вице-мэра нашего города, которого все почему-то звали Ястребом. Но уже сейчас, глядя на ситуацию прошлых лет, я понимаю, что присваивая себе кличку, мэр буквально абстрагировался от своего прошлого, начинал жизнь с белого листа. Обязательное присвоение некоторыми классами клички ввелось через десять лет, уже другим предводителем — Соколом. Именно при нем была усовершенствована система бункера, его внутреннее устройство. Были введены обязанности, правила, за нарушение которых могли выгнать из бункера или отправить на тяжелые работы. И, поскольку людей из-за радиации становилось все меньше и меньше, Сокол назвал гомосексуальные отношения одним из первых запретов, призывал сдавать «мерзких голубых», чтобы те сутками работали на раскопках новых комнат убежища. Из-за геев и лесбиянок, по его мнению, рождаемость резко снижалась бы. Также был издан закон, по которому рабочий класс был обязан заводить более двух детей. Мой организм рос, я познавал себя. На тот момент мне было пятнадцать, и я вполне осознавал все последствия моей ориентации. Я не признался ни единой душе. Никто не знал о том, что вечерами, изучая свое тело и мастурбируя, я представлял шикарных мужчин с накаченными торсами и сильными, мускулистыми руками. Но потом я узнал, что мой двадцативосьмилетний сосед по комнате прячет в столе гейские порно-журналы и с открытым разговором подошел к нему, пока мать просила милостыню в соседнем секторе. Так я и получил мой первый сексуальный опыт в качестве актива. Андрей, тот сосед, до чертиков любил анальный секс; часто мне казалось, что мать если не знает, то подозревает, что происходит ночами на соседней кровати. Возможно поэтому однажды сосед не пришел с работы домой. Сплетники из соседних комнат говорили, что, мол, сослали его на раскопки в качестве заднеприводного. С тех пор я почти не общался с матерью, старался ее игнорировать и часто притворялся, будто меня нет рядом, когда она просила о помощи. Жизнь текла размеренно — я работал на простых работенках за еду, учился в местной школе чтению, физике, биологии, химии, готовясь к тому, что на распределении отправлюсь в команду ученых, создающих и совершенствующих лекарства. Как оказалось потом, я ошибался. Тогда был мой семнадцатый день рождения. За мной пришли несколько человек и сообщили, что я присоединюсь к команде исследователей, выходящих из бункера в десятикилограммовых спецкостюмах и собирающих информацию о внешнем мире. Меня заставили наскоро собрать вещи и уйти из дома. Я еще хранил обиду на мать после того случая с Андреем, поэтому не попрощался с ней, о чем жалею и по сей день. Около трех часов меня и других троих парней везли на верхние этажи бункера на огромном лифте, при желании, вместившем бы сотню человек. Это было мое второе пребывание на первом этаже бункера. До этого я бывал здесь лишь в день прибытия, больше десяти лет назад. По состоянию стен он был явно хуже жилых кварталов, но по уровню защиты от радиации первый этаж был несомненно лучшим. Нас вчетвером расселили в одной из комнат сектора «В» — самого дальнего от выхода из убежища. Разбор вещей занял пятнадцать минут, распределение мест еще пять, итого полноценное знакомство мы начали спустя двадцать минут первой встречи. Самым высоким в нашей компании оказался Игорь. Как он сказал, его с самого детства настраивали на то, что он станет исследователем. Игорь не умел писать и читать, зато в совершенстве знал боевые искусства, был невероятно сильным и мог за один удар уложить любого за дверью бункера. Тех же аутсайдеров, что не причислялись ни к одному из оставшихся убежищ. Они просто бегали по химически зараженной земле и грабили плохо защищенные бункеры. Еще одним парнем оказался Егор — очень спокойный и на вид болезненный малый. Нам он о себе ничего не рассказал, но позже мы узнали от нашего надзирателя, что он серьезно болен, а взяли его в исследователи просто для отчета: в команде был ужасный недобор, ведь многие умирали от радиации из-за неправильно надетого костюма или от аутсайдеров, чей целью были антирады и наша спецодежда. Третьим соседом по комнате был Максим. Он был ужасно мрачным, постоянно огрызался на нас и, даже когда Игорь пригрозил ему кулаком, не перестал свербящим взглядом изучать наши лица. За глаза мы называли его Дикарем. К слову, кормили нас лучше, чем рабочий класс. Пюре, макароны, крайне редко мясо. Жизнь здесь почти ни чем не отличалась от прежней первые полгода, мы также работали на мелких работенках: стирали, помогали готовить, убирали комнаты других исследователей из секторов «Б» и «А», при этом мы почти не пересекались с владельцами, отчего в душе распирало ужасающее любопытство. Единственное отличие же — это обязательное посещение спортзала для улучшения выносливости и ежемесячная прививка антирада, запасы которого, казалось, просто неисчерпаемы. После шести месяцев такой жизни нас перевели в сектор «Б». Условия проживания оставались неизменными, только теперь мы жили втроем, так как Егора добила его болезнь. Максим стал менее замкнутым, Игорь же все больше времени уделял спортзалу и тренировкам, часы которых, кстати, заметно возросли. Несмотря на то что вокруг не было ни единого зеркала, я по себе ощущал, как становился стройнее и сильнее день ото дня. И хоть фигура по природе у меня была худощавая, вскоре я преобразился в подтянутую лань. Лань стала моим позывным. Моей кличкой. Исследователи были из тех команд, позывные которым выдавались в обязательном порядке при переходе в сектор «Б». Игорь по собственному желанию назвался Горой, думая, что такая кличка будет внушать страх врагам. Максим, который за время пребывания здесь сильно вырос и стал более уверенным, пожелал остаться Дикарем, сказав нам, что всегда знал о том, как мы его называли. Все мы готовились к экзаменам при приеме в сектор «А». Ведь чем выше у тебя был балл, тем выше ты в рейтинге и тем больше шансов, что условия проживания у тебя как у исследователя будут неплохими. В секторах, несомненно, были и другие ребята, почти все мои одногодки. Я украдкой засматривался на них, особенно часто в ванной или на тренировках. Тогда, оставаясь последним в общем душе, я активно ублажал себя, не зная, как скоро я еще смогу помастурбировать наедине со своими фантазиями. В принципе, в этом ничего постыдного не было, все парни, находившиеся здесь могли заниматься онанизмом хоть друг при друге — растущий организм и все такое. Никто не был бы против, если бы ночью я разбудил кого-то своими стонами, потому что это в порядке вещей. Но мне было стыдно. Мне казалось, что все парни вокруг словно читали мои мысли, они знали, что когда я дрочу, я иногда думаю о них. Я слышал, что обо мне ходило много слухов, но я не особо реагировал на них, поэтому скоро интерес утих, и ребята заговорили о другом. Я же в попытках найти себе уединенное место начал часто заходить за пределы родного сектора, попадая то в заброшенные кладовые, то в старые уборные. Там я ощущал себя в безопасности, преспокойно испускал в ближайший угол и, наскоро заправившись, бежал на обед в сектор «Б». В один из таких выходов (я на всю жизнь запомню этот день) в сектор «А», куда, по сути, соваться мне было нельзя, я встретил его. Глеба с позывным «Шакал». Невероятно обаятельного, харизматичного, красивого и стройного. Я разузнал о нем все, что мог. Подслушивал сплетни и выяснил, что его родители погибли при самых первых вылазках на поверхность, украдкой подглядывал, когда тот возвращался из-за массивных, железных дверей бункера. О да! Он уже почти год гонял в пустошь и возвращался оттуда с невероятными находками, вроде образцами горных пород или воды. Я, помнится, даже украл его фото с доски почета и всегда носил во внутреннем кармане своей рубашки, боясь, что если спрячу картинку под матрас, то сразу буду пойман с поличным. Теперь, собираясь в очередную кладовку, я всегда брал с собой фотографию, с интересом снова и снова рассматривая его лицо. Особенно сильно, помимо пухлых, красиво очерченных губ, мне нравились его родинки на лице. Одна около рта, а другая прямо посреди левой щеки. И глаза. Серые, с искрой и невозмутимо сверкающие. От всего его лица исходило столько тепла, что даже когда на Землю опускалась зима, мне всегда было тепло, зная, что изображение Глеба лежит за пазухой. Помню, как при переезде из сектора столкнулся с ним и уронил ящики со своим барахлом, благополучно свалившись на него сверху, словно вишенка на торт. Он только чертыхнулся, пытаясь вылезти из-под меня. После подал мне руку и подмигнул, игриво произнеся: «Вот и познакомились! Я Шакал». Пожимает мою руку, попутно помогая подняться. Я чуть было не сказал ему, что знаю, как его зовут, но вовремя опомнился и коротко ответил: «Лань». Он что-то сказал про важные дела, пообещал мне еще свидеться, подмигнул, улыбнулся и… был таков. А я так и остался стоять посреди коридора, пытаясь удержать рвавшиеся наружу эмоции. Позже он и вправду зашел ко мне, и было это на следующий день после переезда. Заселили меня в отдельную комнату, потому что на тесте получил крайне высокий балл. Оказалось, я чуть ли не единственный из присутствующих, кто хоть немного знал о химических реакциях и физических законах распада элементов. — Слышал о твоем успехе на экзамене, двести одиннадцать баллов! — с хитрой улыбкой сказал Глеб, закрывая за собой входную дверь. — Ты и вправду так умен? — Да. — Такую глупость сморозил. Надо было отшутиться, думал я. Так он посчитает, что у меня завышена самооценка, и вообще, что — я нудный ботаник. Но он только засмеялся, смешно скалясь и суживая глаза. Странно, но это совсем не портило его лицо. Только добавляло какую-то изюминку, что-то приятное и забавное. И теперь я начал понимать, почему этого парня кличили Шакалом. Умный, выносливый, хитрый и скалящийся — я запомнил его таким. Через неделю должен был начаться мой первый выход за дверь. Все семь дней я исправно ходил на лекции по выживанию, учился правильно надевать костюм, чтобы получать как можно меньше радиации. На занятиях я встретился с Горой и Дикарем. Оказалось, они не набрали нужное количество баллов, поэтому до сих пор оба вынуждены были скоротать дни в одной комнате. Узнав про то, что я живу в личных апартаментах, да еще и подружился с лучшим исследователем сектора, Максим странно скривился и все лекции злобно смотрел на меня. Игорь отшучивался, мол, это Дикаря так смерть отца покоробила, о которой он узнал на прошлой неделе, но я отчетливо видел в его глазах ненависть и зависть. После новости о смерти отца Максима я стал задумываться о своей матери. Как она там, без меня? Одна, слепая, голодная. Я чувствовал стыд за то, что не помогал ей последний год после того происшествия. Она… Она ведь просто хотела защитить меня, верно? А я даже попрощаться не зашел, когда меня забирали в исследователи. Но одно меня успокаивало: если Дикарю сообщили о смерти родственника, то, по идее, со мной они должны были бы поступить также, при условии, что с мамой что-то случилось. А так, мне оставалось только гадать, в каком положении сейчас моя бедная старушка. Завтра важный день — я впервые совершу свою первую вылазку в качестве исследователя. В кончиках пальцев покалывало от страха и волнения, ведь пустошь это вовсе не шутки. Это реальная угроза с реальной возможностью умереть при первом случае. Пока я нервно мерил комнату шагами, в дверь уверенно постучали. Это был Глеб. Он так же, как и в первый раз, тихо закрыл за собой дверь и, держа руки за спиной, подошел ко мне. Шакал несколько секунд игриво смотрел мне прямо в глаза, затем вальяжно расположился на кровати, закинув ногу на ногу. Потом он достал руку из-за спины и кинул в меня плитку молочного шоколада в фольге. Я глупо уставился на презент, не понимая, что все это значит. — Это подарок, Олененок! — он потер нос рукой и в ожидании уставился на меня своими серыми ухмыляющимися глазищами. — Еле отрыл, его у нас дефицит, сам знаешь. — Я — Лань. Да, я действительно это знал. Только вот не мог сообразить, зачем он так старается ради меня. Словно прочитав мои мысли, Глеб склонил голову набок и ответил мне: — Ты меня в юности напоминаешь. Такой же смышленый и с огромным потенциалом. Я, стоя у стены, раскрыл фольгу и выудил на свет шоколадку. Обычная, молочная, но, как я успел подумать, наверняка очень вкусная. Я надломил плитку. Шоколад был теплым, поэтому быстро начал таять в руках. Чтобы не выглядеть в серых глазах грязнулей, я полез в стол за салфетками, а когда повернулся, прямо передо мной стоял Глеб, с интересом глядя на шоколад. — Будешь? — спросил я неуверенно. Стук сердца отдавался мне в ушах. Я до жути сильно вспотел. Он стоял так близко. Стоит ли?.. Догадывается ли он… — Да, буду. Он будто случайно обхватил мою руку, держащую плитку в фольге, затем, чуть сжав кисть, отломил кусочек и положил на губы. Шоколад, которым просто волшебно играли языком, проскользнул по зубам и оказался у него во рту. На нижней губе я заметил коричневое пятнышко. — У тебя там осталось… — еле шевеля языком и не отрывая взгляд от его лица, прошептал я. — Где? — прикинулся он дурачком. — Я надеюсь, ты сможешь убрать? Мне показалось, или в тот момент Шакал действительно мне подмигнул. Едва заметно, но так многообещающе, что у меня просто не было сил терпеть. Я не знаю, что двигало мной в тот момент. Почему я не боялся, что он сдаст меня? Зачем я так свободно доверился ему? Кровь давно уже отлила от мозга в пах, и, закрыв глаза, я поддался вперед, навстречу его раскрасневшимся губам. Сладко. Его руки блуждали у меня под рубашкой, язык полностью контролировал мой рот, а колено, упертое в стену и находящееся прямо у меня между ног, изредка покачивалось, провоцируя мурашки бегать по всему телу. Одно могу сказать, в ту ночь я почти не спал. Он ушел под утро, шутливо прошептав на ухо: «Спи, дитя мое». Заснул я с глупой улыбкой на лице и проспал всего три часа. На собрании и пересчете нам заново прочитали кучу инструкций, снарядили тремя антирадами, дали компас, карту уже исследованной местности, оружие, сухпаек в специальном контейнере против радиации. Тщательно проверили то, как мы надели костюмы, ведь любая оплошность — и вы вернетесь в бункер с дозой радиации за пазухой. За пределы убежища мы вышли в девять утра. Кроме меня бежало еще двадцать три человека, среди которых я узнал Гору, Шакала, Дикаря и десяток парней из нашего сектора. Остальные же — бегуны со стажем. Они жили в отдельных комнатах, как я, но вдобавок имели некоторые привилегии. Мясо раз в два дня, сладости, музыкальный проигрыватель — все это за ежедневный риск проститься с жизнью. Исследователем с привилегиями ты становишься при достижении определенного количества забегов. Если раньше достаточно было десяток раз сбегать в пустошь, то сейчас необходимо дополнительно добыть новые материалы, информацию, которые могут помочь человечеству пережить смутные времена. Как вы понимаете, это достаточно сложно, учитывая, что все близлежащие окрестности были давно исследованы до нас. Я так давно не видел солнечный свет, что с непривычки зажмурил глаза, когда ворота распахнулись. Но привык я достаточно быстро, поэтому смог оглянуться. Песок. Вокруг один сплошной песок, не считая пары-тройки камней чуть поодаль. Я нервно сглотнул, посмотрел на Глеба, стараясь не показывать свой страх. Тот успокаивающе кивнул, на этом наш контакт прекратился — слишком велик был риск быть замеченными. Я знал, что у Глеба были проблемы с тем, что почти каждый вечер он куда-то уходил. Слава богу, руководство не знало, куда именно наведывается их лучший исследователь, ведь даже высокое положение не сможет спасти его от раскопок. Весь день мы то и делали, что просто бегали по песку, сверяли карты с местностью, ну или просто ориентировались. Опытные исследователи побежали дальше, оставив нас в паре километров от бункера и приказав не уходить дальше этого расстояния. Присев на камень, мы с другими исследователями перебросились парой слов, как вдруг один из них испуганно вскочил, тыча пальцем за мою спину. — Аутсайдеры! — заорал он, чем, конечно же, привлек их внимание. — Тихо, Суслик, — шепнул ему его сосед, сидящий справа. — Они ж нас заметят… Но было поздно. С боевым кличем, шайка аутсайдеров вихрем неслась на нас. У них было явное преимущество. Более или менее адаптировавшиеся к условиям радиации, они не нуждались в костюмах, поэтому имели больший маневр, скорость и ловкость. Мы бежали со всех ног, путаясь в песке и ослабевая с каждой секундой. И тут Гора догадался достать пушку из-за спины. Он бросился навстречу аутсайдерам, беспрерывно паля в их сторону. Я зажал руками уши. Пушка палила нещадно, громко с визгом. Я вдруг испугался, не попадет ли обезумевший Игорь в кого-нибудь из нас? Совершенно выбившийся из сил, я повернулся в его сторону и тут же пожалел об этом. Прямо на моих глазах один из исследователей, — Суслик, кажется, — споткнулся и с визгом повалился на песок. Тут же на него стервятниками налетели аутсайдеры, почти не обращая внимания на стрельбу неподалеку. Все, что я слышал, это дикие вопли Суслика, громыхающий автомат Горы и свое сбивчивое дыхание, то и дело раздававшееся над ухом. В бункер мы вернулись ближе к вечеру, так и не поевшие, уставшие, с изрядными потерями и абсолютно изнеможенные. К нам тут же подбежали медики и повели каждого на осмотр. Там они задавали однообразные вопросы, спрашивали про пропавших, про аутсайдеров и про наше общее самочувствие. Я отвечал коротко и говорил правду, выложил все как есть. Наверное, так произошло из-за стресса. Может быть, я правда надеялся, что мои ответы помогут спасти тех ребят. Как выяснилось позже, пропали не только Гора и Суслик — не обнаружилось при пересчете Дикаря и еще двоих ребят. Руководитель — строгий на вид мужчина лет сорока — внес какие-то поправки в журнал, затем приказал нам вернуться в свои комнаты и отдохнуть. Он также сообщил, что следующая наша вылазка состоится через неделю. Когда все начали расходиться, я подошел к нему и спросил про опытных исследователей. Он внимательно изучил мое лицо, задумчиво погладил подбородок и ответил, что они обычно возвращаются ближе к ночи, но учитывая, что завтра у них выходной, могут вернуться с минуты на минуту. Он еще раз косо посмотрел на меня, словно пытаясь сложить сложный пазл в голове, потом развернулся и ушел в свой кабинет. Уже приняв душ и расположившись поудобнее на кровати, я услышал гул и почувствовал вибрацию от открывшихся ворот. Прислушиваясь к шагам за моей дверью, я постепенно засыпал. — Спокойной ночи, Газель. — Я услышал тихий шепот, когда топот стих, и засопел. Я виделся с ним почти каждый вечер, за исключением тех, когда он выбегал на поверхность. Глеб часто приносил мне подарки, лакомства, которые не найти обычному исследователю. Я как-то спросил его, почему мы видимся только в моей комнате. На что он задумчиво поцокал языком. — В комнате опытных расставлены камеры. Наш руководитель считает, что раз мы имеет огромные полномочия и авторитет, то за нами необходим контроль. — Контроль? — я был удивлен. Неужели за такими крутыми исследователями, как Шакал, нужен контроль? — Был такой случай, — начал мне разъяснять Глеб, — у одного из нас стащили запасы еды из комнаты, — он нахмурился. — А затем разрисовали лицо. Несмываемым маркером. Плохими надписями. Откинулся на кровати, спиной упираясь в прохладную стену. — Надписи были обличающими, из-за чего этого человека сослали на раскопки как гомосексуалиста, не дав возможности сказать что-либо в свою защиту. Я пытался оправдать его, сказать, что он невиновен, и мало ли, что значат надписи на лбу. На то они всего лишь надписи, верно? Он ждал моего кивка. Это был не риторический вопрос. — Да, верно. Он с облегчением вздохнул и принялся рассказывать дальше: — Под предлогом вылавливания воров и хулиганов камеры были расставлены с целью уличить гомосексуальные отношения, которых тут в то время хватало. А что еще оставалось делать? Девушек мы не видели давно, а простая дрочка не дает тех самых ощущений, от которых ноги подкашиваются. Шакал еще долго говорил на эту тему. Было видно, что она сильно его задевает, и, наверное, я бы уже через месяц забыл об этом разговоре, если бы не один случай. Но обо всем по порядку. Я вернулся с моего второго забега, усталый, запыхавшийся, но совершенно здоровый, что не могло не радовать. Я наскоро перекусил, принял душ и начал укладываться спать — сегодня Глеб бегает, и мне пришлось коротать ночи в одиночестве. Проснулся я, когда на часах было около четырех утра. Меня разбудила общая суматоха за дверью, постоянный топот, чьи-то возбужденные крики: «Он вернулся!». Вначале я решил, что вернулись опытные исследователи, но потом вспомнил, что еще никто никогда с таким ажиотажем не обсуждал их возвращение, и меня прорвало любопытство. Натянув на себя футболку и штаны, я выскочил наружу и застыл с открытым ртом. Прямо передо мной, заваленный толпой зевак и руководством, стоял… Господи, да вы не поверите! Дикарь! Он вернулся спустя неделю, с подбитым глазом и со сломанной рукой. Вопросам не было края, но он, ввиду своей вечной агрессии и замкнутости, не ответил ни на один из них, пока его не вызвал к себе руководитель. Исследователи почти из всех секторов собрались у двери, пытаясь подслушать их разговор. Но тщетно. Так ничего и не услышав, они начали потихоньку расходиться по комнатам. Позже мне удалось узнать от местного сплетника — Вороны — о том, что Дикаря собирались перевести за какую-то секретную информацию в комнату опытных исследователей. Информацию-то он рассказал, а вот остаться пожелал в своей комнатушке, которая теперь, из-за пропажи Игоря, была одноместной. — И на кой хрен? — вскричал Ворона, забрызгивая меня слюной. — Вот если бы мне… мне бы такую возможность, уж я… Но я его уже не слушал. Я пытался понять для себя мотивы Дикаря. Что-то в его поведении мне казалось другим, и уж если бы я подошел к этому вопросу более серьезно, я думаю, ничего плохого бы потом не случилось. А случилось вот что. С самого начала день был немного сумбурным и непонятным. Прямо посреди шикарного минета Шакалу позвонили, и он, нахмурившись, чмокнул меня в живот, затем улыбнулся и уклончиво прошептал: — Не унывай, я скоро буду. Дела, понимаешь ли… Но он так и не пришел. В итоге я побежал за дверь бункера совершенно неудовлетворенный и в расстроенных чувствах. Мы бежали группой из десяти человек, Дикарь же почему-то плелся позади нас, то и дело оглядываясь. Затем он сказал, чтобы мы продвигались вперед без него, так как ему нужно сверить карты. Я пожал плечами и махнул руками в сторону пещеры, предлагая ребятам заглянуть туда. Те немного замешкались — они боялись темноты. И вот я уже и сам сомневался насчет решения, как вдруг один из самых молодых исследователей вмиг ринулся к пещере. За нашей спиной появился Максим. Я впервые видел, как он улыбался. И знаете, улыбка совершенно не идет его грубому, бледному лицу. Дикарь заметил, как новенький бежит по направлению к пещере, и улыбка спала с его физиономии. — Там логово аутсайдеров, бежим! — Он ломанулся к бункеру, сверяясь с компасом. Я, помня предыдущую встречу с ними, решил не медлить и помчался за Максом. У убежища мы были к полудню. Без новенького и одного энтузиаста, поспешившего на помощь первому. Дикарь подрагивал. Я не мог понять, почему он так переживал из-за того исследователя и по какой причине он решил, что в той узкой и неимоверно маленькой пещере находится логово аутсайдеров. Поток моих мыслей перебил появившийся в другом конце коридора Глеб. Я ринулся напролом, не замечая, что вокруг находятся куча любопытных глаз и ушей. Мне нужно было к нему. Шакал ходил мрачнее тучи. Его пшеничные брови были сведены у переносицы, серые глаза выглядели усталыми и встревоженными — я сразу понял, что случилось что-то ужасное. — В ваших комнатах тоже установят камеры. Кто-то таскает со склада антирады, и руководство считает, что это кто-то из вас. Затем он ушел, оставив меня стоять с разинутым ртом. Мне не верилось в сказанное. Если и в наших секторах установят камеры, то где же мы будем видеться с ним для недвусмысленных встреч? Я не был готов вот так просто отпустить его. Фотография Шакала до сих пор лежала за пазухой, словно поддерживая меня, но толку от нее было крайне мало. Я подумал о том, что мы могли бы встречаться в кладовых сектора «В» или «Б», и решил высказать ему мое предположение, когда мы снова встретились у меня в комнате, еще до установки камер. — Там тоже планируется установка. Я увидел, как дрожали его руки. — Я люблю тебя. — Тихо. — Я тоже тебя люблю, — стараюсь говорить как можно тише, потому что боюсь, что кто-то услышит. И тогда его заберут от меня навсегда. Моего Шакала. — Давай, Лосяш, — вновь заулыбался он в своей привычной манере, — у нас мало времени! Закончим, — он провел кончиком языка по пухлым, слегка красным губам, — где остановились? Я запрокинул голову и загоготал, тут же прикрывая рот рукой. Соблюдать тишину сегодня ночью будет сложно. После установки камер на всем первом этаже с Шакалом мы виделись реже. У нас даже возникла мысль иногда встречаться на нижних этажах, но она сразу отпала, когда новым главнокомандующим стал Стервятник — пухлый остроносый старикан с плешью на голове. В общих коридорах установили маленькие телеэкранчики, призванные каждый день транслировать речи толстяка, изредка прерывавшиеся на новости. Стервятник посчитал нужным ужесточить контроль над всеми этажами, а также закрепить определенные команды на определенных этажах. Так, исследователи были вынуждены коротать жизнь на первом этаже. Последующие два этажа занимали ученые, ниже — садоводы, а на самом дне обитал рабочий класс. Переезд с одного этажа на другой был сравним разве что с пересечением границы враждующего государства. Нового главнокомандующего сразу невзлюбили. Наш местный руководитель, который продолжал косо смотреть на меня каждый раз, когда мы встречались в общем коридоре, даже собирался организовывать что-то вроде восстания, вовлекая за собой совершенно далеких от политики исследователей. Но, слава богу, обошлось. Его повязали раньше, чем он смог составить план действий — камеры работали оперативно. На смену пришел то ли племянник главнокомандующего, то ли внук его старого приятеля… Тощий, несуразно бледный, с мерзким торчащим кадыком. Первым делом он собрал всех нас на линейку, провел перекличку, попутно посмеиваясь над нашими позывными. — Кирпич! Вот умора! Прям как раз про тебя! — заливаясь слезами, тыкал пальцами в огромного бедолагу и верещал он, затем наигранно быстро становился серьезным, продолжая называть имена по списку. Я сразу заметил в нем что-то странное, выбивающее его из толпы. Внутри меня все кипело, когда я видел его наглую рожу. Мне всегда хотелось ему вдарить, и я бы несомненно это сделал, особенно после того случая, когда он якобы невзначай шлепнул меня по заднице, но не успел. Макса поймали на воровстве антирадов. Это случилось в мой двадцать первый день рождения. Посреди дня, когда исследователи собирались в очередную вылазку, раздался вой сирен. Дикарь, чудным образом избежавший утреннего построения и пересчета, был замечен детекторами движения на складе с антирадами. Он пытался было бежать, я даже слышал, что он оказывал яростное сопротивление охране, ударив одного из секьюрити в нос. Ворона говорил, что он все время кричал: «Это все ради них!» — но на мой вопрос, ради кого именно, брюнет только покачал головой: — Хрен его знает. Дикаря допрашивали в кабинете руководителя порядка восьми часов. Его выпустили, когда мы уже вернулись с вылазки, подбив пару аутсайдеров и найдя невероятную по тем временам вещь: живое растение. Крохотный росток увидел Глеб, когда, почти занеся ногу над ним, заметил режущий глаз зеленый цвет. Мы выкопали его с корнем и с песком и, сопровождаемые удивленными взглядами других исследователей, внесли в бункер. — Там есть жизнь, понимаешь? — я с надеждой посмотрел в его глаза, когда мы сидели у двери руководителя, ожидая приглашения. — Ты понимаешь, Глеб, что это значит для нас? Шакал посмотрел на меня сожалеющими глазами и ободряюще улыбнулся. — Понимаю, конечно. Но так не будет. Мы не сможем выжить в пустоши. — А аутсайдеры? — я цеплялся за последнюю надежду. Глеб нахмурил брови, его уголки рта опустились. — У них иммуни… Дверь распахнулась. Вышел связанный Дикарь в окружении охраны. Заметив нас, сидящих у неподалеку, он вдруг вскричал и рывком приблизился к нам. Охрана тут же схватила его за рубашку и оттянула на себя. — Поймите, они тоже люди, просто вынужденные защищаться от нас! — его глаза наполнились слезами, а гримаса исказилась от боли. — Я просто хотел вылечить ее! Мою Дину! Дина-а-а! Под истошные вопли секьюрити вывели заключенного к лифту, крики стихли. Лифт поехал вниз. Я взглянул на Глеба. Тот сидел с потрясенным лицом и сжатыми губами. Нас окликнули: — Входите, — прорычали из-за двери. Добрее руководитель от нашей находки не стал. Он отправил образец на вторые этажи и просто увеличил наши плановые забеги, объединив меня, Шакала, Ворону и того парня по кличке Кирпич в одну команду. Мол, сработаемся. Забег состоялся на следующий день. Снарядившись картами, компасом, оружием и сухпайком на экстренный случай, мы отправились наружу. Но это была не просто вылазка. Необходимо было установить на поверхность оборудование, позволяющее следить за изменениям радиации в воздухе без участия исследователей. Данные сразу подавались ученым. Наши обязанности сократились, практически так и не успев нигде закрепиться. Камеру и другие приборы доверили Кирпичу, так как тот был самым крупным из нас. И хоть по сути своей он был бестолковым, под верещание Вороны он шел бодренько и почти не спотыкался о случайные препятствия. Глеб вел себя странно. Он постоянно озирался на меня, словно что-то хотел сказать. Я, несмотря на то что шел позади колоны, все равно замечал это. Уже хотел было напрямую подойти и спросить, что случилось, как вдруг он сам резко развернулся и подбежал ко мне, указывая рукой на юго-запад. — Нужно разделиться на команды, так будет быстрее. Ворона и Кирпич, вы установите камеру и барометр на той возвышенности, закрепив оборудование за тот выступ, — прокричал он уверенно. Мне всегда нравилось, как он отдавал приказы или командовал. — А мы с Ланью отыщем место под радароприемник и установим мины вокруг, чтобы аутсайдеры не смогли подойти к нему вплотную. И да! — он подмигнул. — Держите оружие наготове! Шакал положил мне руку на плечо, обхватив шею, и подталкивал вперед, постоянно шепча: — Просто доверься мне, иди вперед и не оборачивайся. Я знаю эти места, как свои пять пальцев. Вскоре мы вышли к полуразваленному шалашу, в котором при желании могло поместиться от силы трое человек. Я окинул взглядом лачугу и недоуменно спросил: — И здесь ты собрался ставить радароприемник? Здесь же равнина, нам нужно как минимум плоскогорье или… — Нет, — нервно перебил он меня, — я просто подумал над твоим предложением. Понял, как мне не хватает тех вечеров, и просто… просто решил, а почему бы и нет. С этими словами он стащил с себя маску, попутно расстегивая на себе все защитные застежки. Я стоял в полном недоумении и смотрел на раздевающегося Глеба. — Боже мой… — мой голос дрожал. — Что ты делаешь? Ты же получишь убийственную дозу радиации, ты не можешь… — А то растение? — он стоял в одних защитных штанах и рубахе, безумно красивый и живой на фоне дикой пустоши. — Пойми, кроме этого шанса у нас ничего нет. — Ничего нет, — глухо прохрипел я, затем поднял глаза на Шакала. Он смотрел на меня с надеждой, с глупой верой в возможное будущее. Я даже перестал понимать, в какой момент сам стянул с себя костюм и жадно накинулся на Глеба. Я почувствовал под собой его тепло и мне будто башку прорвало. Я так много и долго его целовал. Родинки на лице, соленый от пота лоб, его ровно очерченные губы. Я так давно мечтал об этом. Но не думал, что эта мечта осуществима только в таких обстоятельствах. Месяц. Я не чувствовал его месяц так близко. Глеб, видимо, тоже изрядно проголодался по нашей близости. Он махом стянул с себя штаны костюма, оставаясь совершенно открытым для радиации. И для меня. После мы еще долго лежали на песке, совершенно забыв о времени, других исследователях и аутсайдерах, возможно рыскающих вокруг. — Как я выгляжу? — прерываю тишину своим вопросом. — Ослепительно, дорогуша, — загоготал Глеб, — и ты совсем не толстая. Ну честно-пречестно. Он перекатился на живот, подпер руками подбородок и преданно посмотрел на меня, еле сдерживая усмешку. Я заливисто хохотал, прижимая его к себе. — Да нет же… Я про внешность. Я себя в зеркале почти не видел. Здесь, в бункере, их почему-то никто не производит. Раньше я ощупывал свое лицо в попытках построить образ, но у меня не получалось. — Ну, — он оценивающе окатил меня взглядом и остановился на лице, — ты необычный. Шакал пронзительно посмотрел на меня. — У тебя красивые глаза. Непонятного немного цвета, но красивые. Болотные такие. У зрачка зеленые, с редкими коричневыми крапинками. А у края радужки почти серые, как у меня. Тихонько подул ветер, слегка развевая его короткие волосы. Я вырисовывал у себя в голове свой собственный образ со слов Глеба и чувствовал невероятный уют и спокойствие. Так хорошо. — Русые волосы, достаточно острые черты лица, — продолжал он, загибая пальцы и подставляя лицо опаляющему пустынному солнцу. — Тонкий, слегка продолговатый носик и… шикарные губы, которые я сейчас очень хочу поцеловать. Он потянулся ко мне и прищурил глаза. «Невозможно устоять», — вскользь подумал я перед тем, как наши губы соприкоснулись, и мы просто в открытую начали поедать друг друга. Шум катящегося песка за спиной, какой-то шепот и я резко вскакиваю на месте, прикрываясь антирадиационным костюмом. Вылупив на нас глаза и открыв от удивления рот, неподалеку от шалаша стоял Ворона. За ним, пыхтя, пытался влезть на гору Кирпич. — Я ж говорил, не надо нам туда идти! Сами разберутся. Шакал аутсайдерам так зад надерет… Он замолчал, потому что дополз и заприметил нас. — Вы чего костюмы сняли, — не понял он. — Вас уже и антирадами не спасешь, убойную дозу получили… — Заткнись, — холодно произнес Ворона, пятясь назад, — ты что, не понял? — Он переводил взгляд с Глеба на меня и с отвращением поджал губы. — Они же пидоры! Я онемел от страха, переводя взгляд то на Ворону, то на Глеба, то на Кирпича. Последний заморгал, затем резко переменился в лице. — Они? Ворона кивнул. — Да. И если мы об этом не расскажем… — Не надо! — резко оживился Глеб. — Пожалуйста. Я повернулся лицом к нему. Он трясся, как собака на морозе, жалобно поджимающая хвост. Сейчас он был не Шакалом. Он был брошенным щенком, которого вот-вот утопят за ненадобностью. Я только сейчас начал замечать, насколько он похудел. Как пропал с его лица веселый легкий румянец. Как впали щеки, а под глазами появились болезненные оттеки. За все те дни, что мы с ним не встречались, он приобрел ужасно болезненный вид. На глазах у меня навернулись слезы. — Я отдам вам что угодно, — дрожащим голосом продолжал Шакал, — все, что ты захочешь. — А что у тебя есть? Ворона хмурился, Кирпич недоуменно и испугано смотрел на меня. Я трясся, сильнее прижимаясь к Глебу. Тот похлопал меня по плечу, невесомо, но я успокоился. Затем он встал и осторожно подошел к Вороне. Брюнет опасливо смотрел в его сторону, закинув руку за спину, в надежде отыскать там оружие. — Стой! — Глеб сглотнул. — У меня в комнате, там, в бункере, есть часы. Дорогие. Ювелирной работы. Ворона убрал руку и заинтересовано скрестил руки на груди: — Продолжай. Шакал откашлялся и провел рукой по всклоченным волосам, еще ближе подходя к двоим. — Когда мы придем в убежище, я отдам их тебе. Бесплатно. Подарю. За это ты отпустишь нас и никому не расскажешь о том, что видел, хорошо? Ворона хмурится и поглаживает рукой подбородок. Он чувствует превосходство над нами в этот момент, и ему это явно нравится. Открывает рот, чтобы пропищать невразумительное «да», как вдруг Глеб, подошедший достаточно близко, резко замахнулся и оглушающее ударил брюнета по лицу. Тот повалился на песок, держась за голову. — Ворона!.. — плаксиво закричал Кирпич, склонившись над телом. — Бежим! — Глеб помог мне встать и, захватив свой костюм, галопом понесся по направлению к бункеру. — У тебя правда есть часы? — запыхиваясь, спрашиваю на ходу. — Нет! — Он бежал впереди, уверенно ориентировался на местности и все время подбадривал меня. — Я блефовал. Видел его загоревшиеся глаза, когда неделю назад рассказывал про золото в пустоши. Через полчаса мы были у дверей убежища. Натянув костюмы вне зоны видимости камер, мы постучали в дверь, ожидая ответа. Вскоре они распахнулись, и я увидел сердитое лицо руководителя. — Где остальные? — ничего не предвещающим хорошего голосом спросил он. — Заканчивают установку оборудования, — выкрутился Глеб, подталкивая меня вперед ко входу. — Иди к себе, — шепнул мне он и подошел к худощавому, докладывая о вылазке. Стянув комбинезон и оставив тот на дезинфекции, я поплелся в комнату сам не свой и дрожащий от испуга. Я боялся за Глеба. Чтобы хоть как-то скоротать время, я включил телеэкран. Шел репортаж о восстаниях рабочего класса в нижних этажах. Шакал постучал через несколько минут. Надо же. Все те же манеры. Я улыбнулся, с теплом вспоминая прошлое. На душу с новой силой накатила горечь. — Нам надо спешить, собирай вещи. Сегодня… нет, сейчас! Мы убежим в пустошь. Я уже сказал руководителю, что забыл там кое-какие карты и нам нужно вернуться, чтобы отыскать их. Ну же, пойдем, чего ты медлишь! Он схватил меня за плечи и начал тормошить, как тряпичную куклу. Я же был словно не в сознании. Все плыло перед глазами, меня подташнивало, руки тряслись. — Мне… мне плохо. — Хрипло. — Что? Он наклонился ко мне, и я шепнул ему на ухо: — Радиация. Он закачал головой. Бегал по комнате, кричал «нет!», зачем-то открывал все ящики, ревел от злобы, топтал, рычал. Он рвал и метал, он то орал что-то невразумительное, то садился возле меня на колени и начинал что-то тихонечко лепетать, как котенку, ласково так и спокойно. Чувствую вибрацию от открывания дверей. Визгливый голос. Голос Вороны. Я плохо слышал, как с хлопком открылись двери в мою комнату. Плохо видел, как рыдающего Глеба схватила куча охранников. Плохо ощущал, как, пытаясь вырваться из их плена, он то и дело касался до моей руки. Зато я отчетливо помню тот момент, помню взгляд Шакала, когда он, в очередной раз стараясь дотронуться до меня, пнул под ребра одного из секьюрити и получил пулю в спину. Выстрел — единственный звук, который я услышал в тот вечер. Затем я попытался встать с кровати, подойти к Шакалу, моему бедному, уставшему, сероглазому Шакалу, но качнулся и провалился в дурманящую, мрачную темноту. На раскопки меня отвезли на следующий день. Провожать вышло всего несколько человек. Точнее так, поглазеть, чтобы потом с уверенными лицами разносить сплетни по округе. Стоял Кирпич, грустно качал головой, но я не слышал, что он говорил. Стоял Ворона, брезгливо морща нос и что-то шепча, но я не слышал, что он говорил. Я не слышал, как открывалась дверь лифта. Как меня усаживали в машину. Помню, вдруг вдогонку за авто ринулся руководитель, держа в руках листок бумаги. Он вначале глупо открывал рот и сердито смотрел на меня, потом ему шепнули что-то на ухо, он кивнул и просто дал мне этот листок. «Боровлеву Павлу Александровичу, также известному по позывному «Лань», просим сообщить о смерти его матери, Боровлевой Надежды…» Строчки плыли перед глазами. Я выронил листок на пол, подбежали люди в спецформе, закрыли двери машины. Завелся мотор — я почувствовал это по вибрации сидения. Мы тронулись вперед. Только когда авто давно покинуло родной сектор, ко мне пришло осознание. Я оглох. На раскопках было тяжело. На раскопках было чертовски унизительно. Задача усложнялась еще и тем, что я потерял слух и совершенно не мог приспособиться к новым условиям. Каждый раз, когда я заносил кирку за спиной, я видел в сером камне его глаза. Бил по скале с ожесточением, с болью, с ужасным гневом в душе. В груди все полыхало, я боялся отвести взгляд от шахты. Совсем забыл, когда серый стал моим любимым цветом. Нас почти не кормили. Работали мы по десять часов в сутки, игнорируя перерыв. Я по губам читал некоторые словечки надзирателей. Меня мой называл петухом. Помнится, один раз я проснулся с нарисованным пернатым на груди, и, судя по выражению лиц окружающих, еще и с надписью на лбу. Мне было до тошноты противно находиться там, на раскопках. Ни одного знакомого лица, в окружении десятков людей я чувствовал себя самым одиноким на всем свете. Мне казалось, я был похож на космос. Там нет звуков. Там холодно и очень, поверьте, очень одиноко. Я давно перестал быть Ланью, быть собой, и вскоре я возненавидел себя. Изводил себя каждодневным трудом, нарочно выбирая те участки, за которые никто не хотел браться — слишком неподатлив был там камень. Иногда я будто ненароком задевал себя киркой, кромсая кожу. Но я не чувствовал боли. Я не чувствовал ничего. Радиация постепенно доконала меня, чем я был обязан щуплой фигурке и слабому иммунитету. Я начал плохо видеть, просыпаясь, находил клочки своих волос на простыне. Меня все чаще тошнило на рабочем месте. Я всем телом ощущал, как заживо гнию в этой сточной канаве. Возможно поэтому, когда случайно задев подпирающую балку киркой, я не ушел от нисходящей лавины. Я увидел в ней его глаза. Серые, с переливами разных оттенков. Зажмуриваюсь, ощущаю, как по щеке катятся потоки слез и шагаю вперед. Я не слышу грохота и криков людей. В голове мельком проносится лицо Шакала, когда он говорит мне: «Я люблю тебя», — и оглущающий выстрел пули. Кричу и падаю наземь. Пыль оседает только через час после завала.