Наваждение и контроль

      — Ну что ты от него бегаешь, Аим? Ну, такой же муууужчина, ару! Если б не Вахид — мммм… — Фалан смеётся громко, толкая собутыльницу в бок. — Сильный, надежный, верный, ик…       — Вот только ты не начинай, а… Мне прессинга и от Арбы хватает.       — Тц. Вот тебе нравится его кислая физиономия, ару? Его даже ночью некому утешить…       — Ну вот и пусть бежит к своей Саве! А меня не трогай! — Аим всплёскивает руками, сдувая чёлку. — И вообще…       — Ты в своем уме? — Фалан даже отрывается от бутылки на миг, чтобы в глаза ей уставиться. — Соломон её и всерьёз-то не воспринимает!       — Угу. И не допринимается такими темпами — пришибет она его как-нибудь барьерами… Сама не видишь, что ли?       — Мы-то видим, но, подруга… — лицо у неё неожиданно серьёзнеет. — Он любит тебя. Любит, понимаешь? Тут уж не до Сав, какими бы хорошими они ни были.        Аим фыркает в ответ, наливая еще стакан фанрэ: Фалан, проныра, уж точно не упустит момента залезть в чужую личную жизнь. Вообще идея выпить с ней приходит спонтанно, на волне общих переживаний и нестабильности связи. От вороха мыслей голова буквально гудит, и даже магой перестаёт нормально слушаться: шутка ли — взорвать борги Савы разом, чуть ли не поднимая на воздух очередной Гундан вместе со всеми обитателями? Вот уж Соломон после миссии разгулялся…        Хах, любит. Да, конечно.        Делать ему больше нечего.        Уже тошнит от этой постной физиономии. — Не говори ерунды, — отмахивается она наконец; слишком поздно, наверное, слишком задумалась… стакан лишним был, что ли? Или два? Или… — Всё, пойду я — ещё не хватало тут с тобой и бутылками в обнимку заснуть…        Фалан в ответ только всхрапывает лицом в стол. Да уж, Вахиду утром веселье будет… Аим хихикает, осторожно перенося подругу на пуфики; на душе небывалая лёгкость. Нет, всё же напиться — решение безусловно правильное!        Что-то весело насвистывая, она медленно, даже почти не пошатываясь, бредёт по коридорам уснувшего замка. Не вовремя приходит опасение кого-то встретить, но…        Ей-богу! Кому явится в голову светлая мысль шнырять ночью по тёмным коридорам? Даже Юго, если не спит, безвылазно сидит в лаборатории, опасаясь нарваться на одну темнокосую волшебницу — ну, если она собственнолично не заявится и не загонит его в кровать. Странные-таки отношения… Но — не её дело.        Она ж не Фалан, прости господи! И уж точно не Арба с её инстинктом наседки…        Под тихую мелодию, будто забыв недавние опасения, Аим идёт куда-то в сторону покоев, запоздало понимая, что в голове странно мутнеет.       — Ещё не хватало… — шепчет она, чувствуя, как медленно, но верно ускользает сознание — только и успевает отметить, что безвольное тело подхватывают сильные руки.        …Приходит в себя она быстро; не открывая глаз, пытается сориентироваться в пространстве. Тихая размеренная качка и ощущение чужого теплого тела под боком подсказывают: полуночники водятся, причем весьма добрые и галантные… Аим даже хихикает от мысли, наконец разлепив веки и приподняв голову.       — Сол… Соломон?!       — Ох, нет, Старейшина Давид, приятно познакомиться, — язвит, как обычно, этот невозможный человек, обнимая крепче. — В обмороки чего валишься?       — Не твое дело, — бурчит она, отворачиваясь. — И поставь меня на ноги!       — Чтобы опять свалилась? Вот ещё!       — Соломон!       — Аим?        Он приподнимает бровь и направляется не туда на очередном повороте. Очень не туда, но Аим не замечает: вот делать ему больше нечего, как её ловить! Ууу…        Остатки здравого смысла слишком рьяно доказывают, что лучше не рыпаться, иначе… А вот что — иначе, додумать не выходит: нетрезвый мозг буксует. Сколько они с Фалан выпивают? Две, три бутылки?.. Даже чуть плохеет от такого… Всё, прочь, мысли, прочь!       — Куда ты меня несешь? — вдруг озадаченно тянет она, заметив знакомую полуобнажённую статую. — Купальни?        Соломон невозмутимо молчит.        — Эй, не игнорируй!        В ответ — то же молчание и тихое фыркание где-то в районе макушки, ерошащее волосы.        Вот же ж… Неожиданно раскрасневшись, конечно, исключительно от бессильной злобы, Аим принимается за планы мести. Несмотря на возмущение вслух, место назначения её не волнует. Купальни? Ну да и Момо с ними… Зато план начинает вырисовываться, обещая знатно подпортить пробуждение, но сейчас Аим как никогда уверена в его особой гениальности — подумаешь, поцеловать без пяти минут короля, которого терпеть не можешь!        Ерунда, право слово.        Стоит Соломону приоткрыть массивные двери купален и пройти внутрь, как план приводится в действие: губы Аим встречаются с чужими, холодными, словно лёд, в невесомом поцелуе…        Кажется, он спотыкается. Наверное даже — спотыкается. Мир качается из стороны в сторону — и они с писком валятся в бассейн, поднимая тучу брызг.        Вынырнув, почти мгновенно протрезвевшая Аим хохочет звонко, поражаясь себе. Ой, вот аукнется же!       — Ты чего творишь? — В праведной ярости показывается на поверхности воды и Соломон. — Совсем двинулась?!       — А что ты со мной сделать хотел, а? Утопить по-тихому? — Аим скрещивает руки, закрывая просвечивающуюся сквозь промокшую тонкую ткань грудь. — Чтоб, значится, нервы не мотала?       — Вот нельзя тебе пить, сколько раз говорил — такой бред несёшь…       — Я трезва, словно стеклышко, не надо тут! — отвечает она и в опровержение своим же словам уходит под воду, спотыкаясь о совершенно ровный мозаичный пол.       — Аим!..        …В ответ — пара пузырьков на поверхности. Соломон икает от неожиданности: эта… идиотка утонуть собралась, что ли? Прождав ещё пару секунд для верности и опасаясь очередного выверта пьяной и непредсказуемой в угаре подруги, он ныряет следом — так глупо погибнуть Аим он уж точно не позволит!        Схватив персональную головную боль поперек талии, Соломон выныривает, жадно хватая ртом воздух. А Аим ещё и сопротивляться умудряется…       — Ещё одна такая выходка…       — Не шипи, а, — жалобно тянет Аим, удобнее устраиваясь в его руках и не особо заботясь о деталях. Было холодно и мокро; и дышать сложно — а сейчас… — Тёплый…       — А ты дрожишь до сих пор. Конечно, я тёплый! Отпускай и пошли отсюда, заболеть ещё не хватало…       — Не хочу, — горячо шепчут ему в шею, пуская по спине стадо мурашек; утыкаются куда-то в район ключиц. — И не заставишь.       — С чего ты…       — С того, — бурчит она, приподнимая голову и всматриваясь в его лицо. — А правда, что ты меня любишь?        Странный вопрос сам срывается с губ, не слушая протестов разума: ну, услышит она нормальный — отрицательный — ответ, хоть и осмеяна окажется. Зато никто приставать не сможет с пустыми домыслами и глупыми любовями: у Соломона точно вместо сердца кусок льда. Или камня. Непринципиально, на самом деле.        Ясно только одно — Соломон любить не умеет. Да у него губы холодные! И нафиг ему вообще такая головная боль? И ей тоже.        Наверное…        Все эти мысли проносятся в голове за пару секунд, пока Аим терпеливо ждёт, нежась в невозможно, неправильно горячих объятьях. Хорошо…       — Кто… — хрипло начинает Соломон, сглатывает тяжело, — кто тебя надоумил?        Аим даже глаз приоткрывает. Так-так-так…       — Фалан и Арба особо ретивы, если тебе так интересно.       — Значит, и остальным неймется?       — О, да, — хмыкает она, ёжась.       — А что думаешь ты?        А взгляд у него — внимательный, пронзительный, а дыхание приоткрытые губы опаляет…       — Издеваешься, да? — она сглатывает сама, кое-как собираясь с мыслями. — Ничего не думаю. Достали меня. Чего бы до Савы не докопаться? Ей бы только в радость было.       — Савы?       — Ну да, — его ошеломление почему-то вызывает досаду: и впрямь не замечал… — Нет, ты серьёзно не знаешь?       — Не… Стоп, подожди. О чём ты вообще?       — О том же, Соломон. Всё о том же…       — Что-то незаметно. — Он скептически приподнимает бровь, даже не думая отстраняться. — Как на другом языке говоришь.       — Великий Король Соломон не понимает?       — Не язви! И сколько раз нужно!..       — Прости, — вдруг виновато бурчит она, прерывая так и не начавшуюся тираду. — И хватит юлить. Холодно.       — Сама выходить не захотела, — тихо говорит Соломон, почему-то взгляд отводя. — Да и что…        Аим прервать его собирается, пожалуй, самым приятным способом из возможных. Поцелуем. Слишком устаёт ждать прямого ответа — легче действовать, пусть и не разобравшись до конца… И каким же удивлением становится, что Соломон… отвечает — и так, что связные мысли опять из по-прежнему нетрезвой головы вылетают. А ведь он должен был, обязан — как минимум — оттолкнуть: спасительного падения больше не предвиделось!..        Но сильные руки крепче сжимают в объятьях, притягивают ещё ближе, теснее, заостряя ощущения… По оголенной спине бегут мурашки не от холода, пуская по телу дрожь и не давая даже подумать о том, чтобы отстраниться. Ментал будто взбесился, гоняя магой по телу и усиливая проснувшиеся так не вовремя возбуждение, — и тихий стон прямо в чужие губы весьма закономерен.        Руки Аим обретают свою, независимую жизнь, оплетают шею Соломона, заставляют его наклониться, компенсируя разницу в росте.        Целуется он жёстко, даже грубо, прикусывает губы почти до крови, и не думает останавливаться.        А Аим и под пытками не сказать, сколько это длится, — но в какой-то момент она, словно очнувшись, понимает, что тяжело дышит, наконец оторвавшись от губ Соломона; и что смотрит в его глаза — почти черные, шальные, возбужденные…        В немом отчаянии Аим прикрывает глаза, прекрасно осознавая, что сейчас… произошло. О, нет, это точно не объяснить пьяной выходкой. Да и ни капли алкоголя она не ощущает.       — Аим? — тихо зовёт он, большим пальцем мягко ведёт по щеке, будто в чувство привести надеясь. — Всё в порядке?        А ей хочется смеяться — громко, на контрасте, звонко, истерично! Перебудить ползамка — и сбежать на край проклятой всеми Богами земли, но… Почему ещё так отчаянно хочется продолжения? Почему тело изнывает в сладкой истоме, требуя только его прикосновений? Почему, ифрит всех побери?!       — А сам как думаешь? — наконец хрипло шепчет она, возвращая его же трюк.        Ей нужно подумать.        Хоть немножко.        Нужно выиграть время.        Он лишь фыркает в ответ, гипнотизирует тёмным, звериным почти чем-то в глубине глаз, сбивает с мысли. По спине отчетливо бегут мурашки — и контраст с горячими на холодной коже ладонями ужасен. Руки непроизвольно перебирают синие пряди где-то на затылке, не слушая истеричные вопли сознания, а ноги подкашиваются от только что пережитого.        Аим — впервые в жизни — полностью покорена происходящем, отдаёт контроль невидимому кукловоду.        Это похоже на наваждение — больное, страстное, до боли желанное, но оттого не менее страшное.        Ей нужно время. Ей нужно думать. Ей…        Оба они опасаются, понимает Аим, того, что может произойти. Оба боятся… будущего.        Которое может и не наступить.        Запросто, на самом деле.        Так стоит ли?..       — Мы рехнулись, — подводит вдруг итог Соломон, даже не пытаясь отстраниться. — Определенно.       — Мне почти обидно, знаешь! — отчего-то смеётся она, прищуривая горящие озорными огнями глаза. — Но, раз уже поворачивать назад поздно, может…        И вместо лишних слов — проводит костяшками пальцев по его влажной шее, телом ощущает его странную дрожь. Во взгляде ясно читается удовольствие вперемешку с ожиданием — и Аим ухмыляется вызывающе, прижимается теснее, а отпустившее было опьянение возвращается с новой силой. Право слово, вы ожидали таких действий от трезвой и здравомыслящей волшебницы? Ой, зря. Трезвости не остаётся ни на монету.        Аим бы и в страшном сне не приснилось перевести их отношения в такую плоскость… Она слишком дорожит их… пародией на дружбу, пожалуй.        Однако…        Соломон не выдерживает первым — с тихим рыком вновь впивается в её губы, и Аим протяжно стонет, прогибается в пояснице, отвечает пылко, пусть и чуть неумело, буквально утопает в сильных объятиях. Его руки вовсю блуждают по её телу, давно избавившись от насквозь промокшей ткани, а сам он, так нечестно обнажённый лишь по пояс, почти до боли впечатывает её в мозаичный бортик бассейна, запутывает пальцы в длинных волосах.        Аим шепчет что-то неслышно — и сгорает, сгорает, сгорает в ощущениях, растворяясь в пепле страсти. Ладони скользят по холодному мрамору, и она будто до последнего надеется сбросить наваждение, вернуть потерянный контроль, но горячие губы сменяются прохладными до стай мурашек по коже пальцами — и Аим окончательно теряет голову, высвобождая потаенные желания из глубин сознания.        В памяти всплывают все взгляды, частые вспышки нервозности, раздражение из-за влюблённой до одури Савы и её наивных, по-детски ничего не понимающих взглядов; мягкие улыбки Арбы, подколки Фалан, почти материнская нежность к Тесс, пробуждающая странную жажду когда-нибудь заиметь собственного очаровательного малыша с…        С синими косами.        Неожиданное осознание буквально отрезвляет, будто срывая пыльную пелену перед глазами.        Она бы никогда не призналась, что была влюблена в Соломона. Никогда бы не решилась ступить на этот шаткий путь, наконец проявив инициативу. Она бы… не смогла.        Но, как оказалось, этого и не нужно было.        По крайней мере Аим понимает это кристально ясно. И — знаешь что, Фалан? Абсолютно счастлива.