Дезинтеграция

С тех пор, как я вернулся, прошло немало времени, но каждый раз, когда мы с Джеком перебрасываемся взглядами, мы словно не договариваем что-то даже ими — необыкновенно глубокие, но такие уставшие голубые глаза отводились всякий раз, как я снова и снова задавал ему один и тот же вопрос: «Зачем?». С тех пор, как я вернулся, поменялось действительно многое: теперь, чтобы не падать в агониальном припадке всякий раз, когда мое тело расщепляется, мне приходилось использовать все больше и больше сильно- и быстродействующего обезболивающего. Так повелось еще со времен «Когтя» — я никогда не просил ничего из этого. Это слишком сложно: закрываться в туалете и шипеть от боли, буквально пытаясь взять себя в руки. Это когда перед глазами все расплывается, руки не хотят слушаться, а игла предательски, снова и снова не находит вену, тыкаясь в руку несколько раз. Пятнадцать секунд долгой и мучительной концентрации, и я понимаю, что могу забыть о болезненных ощущениях еще на несколько часов. Я смотрю на себя в зеркало, смотрю на то, как черный, как смоль, дым вырывается не то из легких, не то — он и есть мои легкие, и стараюсь собрать себя воедино, возвращая лицо по частям, концентрируясь на каждой его части и заставляя обретать прежнюю форму. Напоследок умываюсь холодной водой, жмурюсь от того, что я снова чувствую себя хотя бы относительно живым — чувствую прохладу влаги, чувствую тушеные овощи во рту, когда с таким трудом прожевываю и проглатываю их. Нет, мне практически не нужно было есть, а особенно на фоне биотических коктейлей, которые заменили мне практически весь рацион, и этот акт — акт принятия ощущения того, что я все еще могу чувствовать. Джек был похож на прохладу воды из-под крана или свежую горячую пищу — он тоже был чувством и доказательством, следствием и причиной. Живым, уставшим, но все-таки действительно ценящим то, что он смог и успел сохранить. Именно это в нем и восхищало, а вместе с этим — и все остальное: то, как он, хмурясь, читает утреннюю газету, варит себе ненавистный кофе, а потом раз за разом, вспоминая об этом, выливает его в раковину, как выходит на балкон, чтобы взглянуть на еще такой сонный Лос-Анжелес, как, несмотря на глубокую, подавляемую, но очень сильную боль в груди улыбается мне каждое утро, даже когда я игнорирую это и буквально залетаю в ванную комнату. Он практически ничего не видит, а его зрение ухудшается чуть ли не с каждым днем, и мы, долго думая над тем, как усовершенствовать его тактический визор, усилили линзу, откалибровав ее — только «это позволяло ему смотреть на меня», как он всегда говорил. Если меня спросят, пара ли мы, я отвечу — нет. Мы костыли в руках друг друга, с другой стороны, мы — те же калеки, несущие на себе бремя неисправимой травмы, несущие опыт времени и ошибок, которые успели стать допущенными. Мы почти не разговаривали. На самом деле мы просто довольно тихо сожительствовали: каждый занимался своими делами, я — в чертежах, а он — весь в новостях и глубоких мыслях о судьбе человечества. Несмотря на груз вины, опыта, возраста и ответственности, Джек по-прежнему оставался по-детски наивным, и мне кажется, что это не то, что когда-либо сможет стать простым пережитком прошлого. По вечерам мы смотрим телевизор и что-нибудь выпиваем. Мы смеемся, но я лгу ему — и в смехе, и в факте опьянения. Не думаю, что я стану прежним и буду простым человеком, как он или наши общие товарищи. Я вздыхаю и закрываю глаза. <...> Первое правило — никогда не расслабляйся. С тех пор, как «Коготь» сделал это со мной, я начал учиться выживать — выживать в страдании и непонимании, несправедливости и новых условиях. Как только я позволял себе закрыть глаза, так сильно устав, я чувствовал, как рассыпаюсь: с самых кончиков пальцев ног и выше я едва чувствовал свой собственный вес, а затем и вовсе — я растворялся в воздухе, я пронизывал его и терялся в пространстве, замешиваясь в собственных эмоциях и пустоте, которая внезапно стала такой необъятной и гигантской. В такие моменты ты думаешь о том, что хочешь вернуться в свою прежнюю форму: чувствовать боль от сквозных пуль, давиться косточками от рыбы и судорожно запивать острую еду молоком, смеяться до колик в животе, переживать до нерассасывающегося комка в груди, желать до стягивающегося узла в животе. Именно в этот момент ты начинаешь признавать, чего стоит твоя собственная жизнь. <...> Джек гладит меня по вьющимся волосам, и я невольно растекаюсь по его плечу, чувствуя тепло от его широкой ладони, от его ласкового бурчания по поводу того, что я совсем не сплю, от того, как большой палец его руки касается моих изувеченных губ, приоткрывая их. Я судорожно выдыхаю, зажмурившись, и понимаю, что мне нельзя терять над собой контроль, когда так сильно хочется. Когда так сильно хочется упасть на диван, почувствовать на себе вес живого человека, почувствовать, как он, словно большое и теплое светило, обрамляет углы твоих заиндевевших частей тела, как мягко касается губами щек, лба и губ, мажет ими по подбородку и спускается к шее, пытаясь нащупать практически отсутствующий пульс. Я, мать твою, очень сильно хочу всего этого, но могу только прошептать тихое «не сегодня, Джек», поймать его сочувствующий взгляд и уйти в свою комнату. Я ложусь на кровать, ощущая, как позабытое за ненадобностью сердце отбивает неритмичную музыку, и я вслушиваюсь в нее, слушаю бьющуюся кровь в ушах, понимаю, что все еще живу. Я вздыхаю и считаю про себя от одного до двадцати. На восемнадцати я выдыхаю и понимаю, что вместе с выпущенным из легких воздухом растворяюсь и я сам. Я стону от боли сквозь зубы, чувствуя, как тело разрывается на лоскуты, словно от старой ткани, и растворяется в моей комнате, становясь ей. Я — это моя комната, я — это воздух, которым я дышал двадцать секунд назад. Я — это сквозняк, скрипящий дверями в комнату Джека. Я — это воздух, которым дышит Джек. Я — это его сон, и я — его наваждение. Он хмурится, и я накрываю его губы чем-то, что должно напоминать мои собственные, и, не сумев задержать свою едва материальную форму, я рассыпаюсь на тысячу парящих кусочков жженой бумаги, медленно паря на пол. Наконец-то я могу отдохнуть.