Чужие дети

Ребенок больше всего нуждается в вашей любви как раз тогда, когда он меньше всего ее заслуживает. Эрма Бомбек

      Женский палец мягко, одной подушечкой дотрагивается до округлой шапочки колючки, пробуя острые иголки «ведьминого оберега» на ощупь. Боль жжется на кончиках фаланг, и Санса отдергивает руку, а после бросает растение в кипящую воду. Чертополох идет ко дну не скоро, но девушка ждет, не добавляя другие травы, пока серый колючий шарик не потонет в бурлящих вздувшихся пузырях. Маленькие желтые цветочки зверобоя, подсушенные и чуть жестковатые, Санса засыпает большой горстью, а ломкое сено добавляет последним, закрывая глиняный горшок крышкой.       Варево бурлит на огне еще четверть часа.       Отвар пахнет полем и солнцем, когда Санса подносит к лицу небольшую плошку с дымящейся жидкостью, на поверхности которой плавают мелкие чаинки. Девушка глубоко вдыхает этот запах лета, надеясь почувствовать в нем то дыхание смерти, которое было обещано. Но его нет. Она складывает губы трубочкой и дует, сбивая потемневшие лепестки зверобоя, заставляя их жалостливо жаться к другому краю, а затем, зачем-то зажмурившись, Санса делает глоток. Жидкость жжет язык, который тут же немеет, а после обдает обманчиво приятным теплом горло. Санса открывает глаза, бросает последний взгляд на заваленный пучками трав и какими-то склянками стол и тут же, будто решившись на что-то, хмурится и делает еще один глоток, сильнее и больше предыдущего. И еще. Она почти залпом выпивает отвар, после чего жестко вытирает губы тыльной стороной ладони и опирается отчего-то дрожащими руками о грубо стесанную столешницу.       Она смогла. Она решилась.       Не желая больше задерживаться в этой затхлой, провонявшей приторными травами и гнилой древесиной каморке, Санса прихватывает спереди подол и спешит к себе в покои. Она почти бежит по полупустым коридорам и залам Винтерфелла, стараясь успеть до возвращения Джона, Тормунда и остальных. Лишь когда она захлопывает дверь, ее бешено колотящееся сердце чуть замедляет свой бег, а побелевшие кулачки разжимаются.       Сансе страшно.       Она непослушными руками сдергивает с себя платье, путается в шнурках и завязках, разорвать которые не в силах, а после стаскивает тяжелую, отчего-то душащую ткань и зло бросает на пол. Дрожащие руки рвутся к груди и безвольно сползают к животу, туда, где больно. Сансу душат рыдания и она, плохо соображая, падает на кровать, но в глазах двоится и она промахивается, больно ударяясь коленями о пол. Между бедер влажно и вязко. Она тянется пальцами между ног, на ощупь задирая подол светлой рубашки, но тело пронзает судорога, и она, кажется, кричит.       Перед глазами стоит белесая пелена боли, а в ушах шум и чьи-то крики, когда в комнату кто-то стучит, а после, не ожидая ответа, врывается. Чувствуя чужие крепкие руки, Санса на долю секунды пугается, но где-то за гранью сознания угадывает в прикосновениях брата. Ей сразу становится уютней, даже чуть спокойней, но она лишь сильней бьется в чужих объятьях, стараясь разомкнуть их. Никто не должен видеть ее такой. Тем более он. Она должна быть сильнее, она должна быть сильнее для Джона.       Но Джон не слушает, не отпускает. Он подхватывает ее на руки и куда-то тянет, уносит прочь из покоев. Обезумевшее сознание Сансы выхватывает его лицо из тумана, и оно темными пятнами оседает перед глазами. Девушка что-то невнятно шепчет, кажется, пытается спросить, куда ее несут, но размякший язык не слушается и слова выходят невнятными и шипящими. Секунды спустя Санса начинает бредить. Ее трясут, а перед глазами вдруг мелькают чужие губы, которые голосом Джона кричат откуда-то издалека. Они умоляют не закрывать глаза.       Последнее, что она чувствует — ледяную воду, что склизкими щупальцами охватывает ее тело, а она сама падает, падает…       Санса приходит в себя много позже. Она моргает тяжело, но часто, однако темнота продолжает опутывать ее, не желая отступать. Девушка приоткрывает пересохшие губы, пытаясь закричать, но издает лишь гортанный хрип, отдающийся болью в груди и внизу живота. Глаза в страхе распахиваются сильнее, и она хочет пальцами дотянуться до бедер, но ей это не удается — руки будто онемели и не желают слушаться. Сансе больно и страшно от собственного бессилия, и она чувствует щекотку от слез, скатывавшихся вниз, от уголка глаз к ушам и шее.       — Тише, тише, все в порядке.  Чьи-то шершавые пальцы проходятся по ее щекам и скулам, большие теплые ладони стирают влагу с шеи, а сама Санса судорожно выдыхает, стараясь не зайтись в плаче, когда рука Джона, определенно его, нежно касается ее живота.       Боль будто уходит, змеиный клубок в страхе расползается в разные стороны. Санса вновь пытается что-то сказать, но она может лишь беззвучно шевелить ссохшимися, как старый пергамент, губами. Джон, видимо, понимает это, потому как отклоняется в сторону, но не убирает ладонь с ее живота, а после возвращается и что-то протягивает к женскому лицу. Это влажная ткань, смоченная, видимо, в каком-то отваре. Мужчина проводит мокрым обрезом по губам, задевая их пальцами, а после сжимает его в руке и несколько капель проскальзывают в иссушенный рот. У Сансы не получается глотать, но она жадно хватает воздух губами, выпрашивая еще.       — Сейчас, подожди, не шевелись, сейчас дам еще…       Джон повторяет процедуру несколько раз, а в конце проводит прохладной тканью вдоль шеи, до впадины, стирая испарину с женской кожи. Сансе будто становится лучше. Она ерзает, чуть освобождает место рядом и трогает кончиками пальцев бедро Джона — единственное, до чего она достает. Сноу ее понимает без слов, на которые она сейчас не способна. Он тянется вперед и укладывается рядом, вытягиваясь во весь рост, но не придвигается близко, боясь задеть Сансу и причинить боль. Старк отчего-то этому бесится, но в силу обстоятельств молчит. Ей хочется, чтобы Джон был как можно ближе. Когда он рядом — не больно.       Джон почти невесомо проводит ладонью по животу. Успокаивающие круговые движения приносят облегчение.       — Никогда больше так не делай, слышишь? Никогда! Ничто так не важно, как твоя жизнь.       Джон говорит это неожиданно тихо и хрипло, заставляя Сансу затаить дыхание. Мужчина шепчет что-то еще, она не разбирает и половины слов. Кровь стучит в висках, в голове гудит, а глаза щиплет от набухших слез. Санса судорожно вдыхает сквозь собственный оскал, когда чувствует горячие, кажущиеся в этой темноте практически раскаленными, губы на своем виске. Джон прижимается к нему в долгом поцелуе.       — Чувствуешь, в комнате пахнет кровью? Твоей, - чужой шепот раздается возле самого уха, и Санса жмурится. — Тебя еле спасли.       Джон чувствует, что Санса хочет спросить. Хочет с момента, как пришла в себя. Джон хмурится и жестко обрывает все мысли девушки одной фразой:       — Он тоже жив, ребенок даже хотел жить больше, чем ты.       Санса отворачивает голову вбок, в другую от Джона сторону и беззвучно плачет. Она морщится и шипит, пока мужчина сжимает ее холодные руки.       Он ей не говорит этого, но он до сих пор напуган.       Напуган до сведенной челюсти и чуть дрожащих белесых пальцев рук. До хрипа, готового вырваться из клокочущей глотки. До ужасающих образов, горящими колесницами мыслей проносящихся перед сомкнутыми веками.       Джон подрывается и одним движением оказывается на ногах. Ему хочется по скорей уйти из комнаты, пропахшей кровью и мокрой шерстью медвежьих шкур, что служат ему самому покрывалами. Ведь они в его комнате. Он сам не знает, почему приказал принести Сансу сюда, после очищения желудка и купания, а не вернуть в ее покои.       Ему так спокойней. Легче.       Она в его комнате и ему легче.       Джон коротко рычит своим мыслям и вылетает из комнаты, где Санса пытается плакать в голос.       Ему срочно нужен воздух.

***

      — Раз… два… три!       Ридрик звонко выкрикивает последнюю цифру и хохоча вырывается вперед. Его медные волосы разметает сильный порыв морозного воздуха, который бьет в лицо детям, кусая покрасневшие щеки и носы. Томасу немного больно, но он радостно хромает следом, неуклюже подскакивая на больной ноге. Ридрик вырывается далеко вперед, оставляя брата и сестру позади, когда слышит откуда-то сбоку женский крик.       Санса не злится, но хмурится. Она делает жест рукой, подзывая детей к себе и ничуть не удивляется, когда старший бежит быстрее всех.       Томас, не обращая внимания на хромоту, оказывается у крыльца невероятно быстро. Его курчавые волосы невообразимо спутаны, а на лице шальная беззаботная улыбка. Такая широкая и открытая, что бывает лишь у детей, не знавших невзгод. Санса не понимает, как такая улыбка может быть у Тома.       Ее, как и всегда, на секунду посещает смятение при виде сына, что-то затаенное когтями вцепляется в душу и, порыкивая, отдирает от нее куски, но Санса морщится и становится вполоборота, раскрывая объятья скорее Ридрику и Линаре, чем Тому. Младшие крепко обнимают ее, по-детски стискивая, а старший на секунду теряется, как слепой щенок, которого пнули ногой. Его руки нелепо раскинуты в разные стороны, а пальчики широко растопырены, будто он хотел обнять мать всем, чем мог, а сейчас не понимает, что же ему делать. Он все еще улыбается, но уже не так уверенно, словно не понимает, нужно ли это хоть кому-нибудь: его улыбка или даже он сам.       Санса смотрит прямо в его глаза, но не двигается, не дает повода для дальнейших действий сына. Она не отталкивает, но и не позволяет понять, что объятья ребенка ей сколько бы то ни было нужны.       У Томаса дергаются плечи, а он сам, отшатываясь, отступает назад. Шаг. Второй.       Он, кажется, готов развернуться и побежать, когда тяжелая мужская рука опускается ему на голову и взъерошивает и без того спутанные темные кудри. Детская улыбка становится шире, когда мальчишка закидывает голову и, не оборачиваясь, как сделал бы любой другой, смотрит назад, на мужчину. Джон чуть привлекает ребенка к себе, а после легко, по-доброму подталкивает Томаса вперед, к матери.       — Ну что ты испугался, иди, обними ее.       У Сансы в горле комок, как и всегда, когда Томас дотрагивается до нее. Он это делает в своей манере, неуверенно, чуть болезненно сжимая сильными тонкими пальцами женские предплечья. Мальчишка шумно сопит куда-то в ухо, а его тельце чуть дергается, будто у него лихорадка и его знобит. Но такое поведение для ребенка привычно.       Для Томаса мать — недосягаемая святыня, и каждое прикосновение к ней сродни подарку.       Санса жмурится, будто ей физически больно выносить объятья сына, а после легонько, ненавязчиво отталкивает его от себя. В первые секунды она чувствует сопротивление, но вскоре мальчик отступает, все еще улыбаясь, но его губы чуть дрожат. То ли от холода, то ли от нервов. Санса пересиливает себя и тянется голыми руками без перчаток к голове сына. Тот на секунду зажмуривается, будто ждет удара или еще чего, но ласково, как котенок жмется к женской ладони, огладившей щеку.       Вдруг мальчик открывает глаза и странно знакомым взглядом окидывает лицо Сансы.       Секунда.       Женщина дергается и быстро убирает руку, напряженно всматриваясь в черты Томаса, пытаясь там вновь разглядеть то, что, как ей показалось, она увидела мгновение назад.       Но не находит.       Показалось.       Джон хмурится, когда Санса зло разворачивается и шуршит пропитавшейся морозцем тканью юбок. Мужчина кидает взгляд на поникшего Томаса, на давно отошедших в сторону младших детей и спешит за женой, успевшей проскользнуть в прохладные залы Винтерфелла.       Плиты замка звонко реагируют на размашистый шаг Джона. Мужчина догоняет супругу у самой лестницы и подхватывает под локоть, останавливая. Он крепко держит ее за плечи, когда она, развернувшись, растерянно смотрит на него, будто видит впервые или не видит вовсе.       — Может прекратишь? Тебе разве не жалко мальчика? По-моему, он достаточно наказан судьбой.       Джон не злится, он лишь чуть рассержен, и Санса чувствует это. Она нерешительно поднимает взгляд на мужа, но перед ее глазами стоит открытая улыбка на некрасивом детском лице. И ей хочется плакать.       Мальчик был обречен с рождения.       Сын насильника и убийцы, ребенок впитал в себя ту ненависть, что была посвящена его отцу. У Томаса одна ножка немного короче другой, это от рождения. Он, словно маленький цыпленок со сломанной лапкой, неуклюже передвигается по комнатам Винтерфелла, болезненно морщась, но все так же улыбаясь, радуясь чему-то своему. Хотя разве у него есть повод для счастья?       Развитие Томаса не соответствует его возрасту. Мальчик плохо говорит, общаясь преимущественно звуками и жестами, шумно мычит, с трудом держит в пальцах ложку и постоянно улыбается.       Санса ненавидит себя за это.       В каждом недостатке сына она видит свой грех: смесь чертополоха, цветков зверобоя и сена.       Ее вина скалит зубы и разрывает все внутри острыми клыками ненависти к самой себе.       Но на этом Томас не расплатился за грехи родителей.       В шесть мальчик заболел оспой. Дети такое не переживают. Но Томас выкарабкался, смог. Санса дергается в руках Джона, когда вспоминает глубокие темные рытвины и багровые отеки на детском лице, уродующие черты Томаса.       Черты, в которых она видит лишь его отца, ведь у Томаса светлые голубые глаза и непослушные темные кудри Рамси Болтона.       — Я вижу в нем его, вижу! Как напоминание, как уродливый портрет болтоновского бастарда, — Санса шипит сквозь зубы и зло щурится. У нее внутри вновь все болит, а кости ломит. Она не понимает себя, не понимает, что чувствует к маленькому болезненному ребенку, бегающему за здоровыми детьми и мечтающему о руках матери.       — Я хочу его обнять, слышишь, Джон, обнять! Прижать и не отпускать. Боги, как я перед ним виновата, виновата и никакими молитвами это не искупить. Но когда я смотрю на него, в эти глаза, я вижу Болтона. О, я хорошо помню взгляд этого ублюдка! И все, жалости нет, лишь злость. — Санса выскальзывает из рук мужа. — Это страшно, нет, просто жутко: любить ребенка, своего ребенка, но вместе с тем и ненавидеть его, словно он чужой. Боги, как много бы я отдала, чтобы Томас был нашим сыном, а не его!       — Но он твой. — Джон порывается к ней, вперед, но женщина прытко отскакивает в сторону, не позволяя дотронуться до своего тела, и мужчина замирает на месте, после чего тихо, надрывно шепчет: — Твой и ничей другой. Прекрати в нем видеть Болтона, прекрати делать больно и себе, и сыну.       Но Санса будто не слышит. Она с секунду мечется, а после взбегает по ступеням наверх, подальше от никому ненужной правды.       Джон вздыхает и устало проводит ладонью по лицу. Томас Сноу очень похож на него самого, думает Джон. Тот же потерянный взгляд, опущенные плечи и та же таящаяся, щемящая надежда в груди получить хоть толику материнской любви. Но Санса не может его принять, как ни старается. А она старается, Джон видит, чувствует ее метания, ненависть к самой себе в моменты, когда она отталкивает мальчика, видя в нем собственного насильника и искалеченного ей же самой ребенка. О, женщины Старк слишком жестоки к бастардам.       Когда-то, Джон теперь знает, Кейтлин Старк, так ненавидевшая его всю сознательную жизнь, однажды все же молила Богов даровать ему спасение. Это было в момент, когда он находился на смертном одре. Возможно, лишь находясь на пороге смерти, все наконец-то начинают ценить жизнь.       Джон еще раз вспоминает мачеху поздно вечером, когда лежа в постели рассматривает медные волосы жены, рассыпавшиеся по подушке. Санса дышит медленно и глубоко, как и положено во сне. Она лежит полубоком, ее губы томно приоткрыты, ресницы трепещут, а одна рука покоится на животе. Джон ненавязчиво перехватывает ее кисть, а после скользит ладонью на тонкую талию и притягивает ближе. Светлая ткань ночной рубашки безбожно мнется, а сам мужчина, уже привычно, вдруг испытывает чувство безграничной нежности к хрупкому телу своей жены. Он тянется губами к ее виску, но замирает на полпути и всматривается в напряженные черты женского лица. Ей снится что-то плохое.       Она не кричит и не просыпается, мокрая и испуганная, как в первые ночи после захвата Винтерфелла, но ее тело неестественно изогнуто, а губы беззвучно шевелятся, кривясь.       Джон порывается ее разбудить, но не решается и лишь сильнее прижимается к ее телу. У всех кошмаров Сансы одно лицо. Светлое, с пронзительными голубыми глазами, в которых мелькает что-то извращенное и злое. Образ Болтона никогда не сотрется из памяти Сансы, само существование Томаса служит вечным напоминанием пережитого ужаса и единого, всепоглощающего страха.       Джон знает, что жена не ненавидит мальчика по-настоящему. Она даже любит его, где-то там, внутри. Но страх сильнее. Этот животный ужас не то, с чем способен бороться человек. И хотя Томас от рождения наказан всеми Богами разом, это не искупает ненависть матери к его отцу.       Спустя шесть ежегодных прилетов тощих потрепанных ворон из Черного Замка, деревянный каркас Вороньей Башни загорается, а вместе с ним и все западное крыло дома. Джон бегает напряженным взглядом по темным фигурам людей, высыпавшим во двор, ища близких. Санса, Ридрик, Линара, Тормунд, мейстер…       Долговязой фигуры Томаса среди них нет.       Джон наталкивается взглядом на широко распахнутые голубые глаза жены, и та будто чувствует его мысли, обозначает их в собственные и резко, испуганно прижимает ладони к лицу. Она зажимает себе рот, не позволяя кричать, а мужчина, крепко сцепив зубы, кидается назад, к повисшей на одной петле горящей двери. Ее он выбивает одной ногой и врывается внутрь задымленного помещения.       Дерево рассерженно шипит от прикосновений пламени, потрескивает и дымится. Едкий запах расползается вокруг и черной копотью взвивается вверх, над башней. Санса закрывает рот двумя руками и невидящим взглядом всматривается в темный проем, ведущий в западное крыло Винтерфелла. К ее ногам жмутся Ридрик и Линара, хватаясь за верхние юбки. Дети не понимают, почему мать тяжело вздыхает, подавляя глухие рыдания и в болезненном жесте заламывает руки, но они понимают, что случилось что-то плохое. Они так же всматриваются в проем с обрушенной дверью и тихо плачут, тревожась за что-то, им неясное.       Высокая, крепкая фигура отца вырастает в проеме неожиданно. Джон тяжело ступает по обуглившимся темным доскам и крепко прижимает к себе безвольное тельце. Стоит ему ступить на свет, как Санса с криком кидается вперед и падает у самых его ног. Она кричит, почти визжит и судорожно вцепляется абсолютно белыми пальцами в длинные огненные волосы.       В тот момент она невероятно похожа на Кейтлин.       Ее рот неестественно искривлен, а глаза широко раскрыты. Женщина неверяще смотрит в мертвенно-бледное лицо сына и тихонько подвывает. Джон укладывает тело Томаса у ее ног, прямо на серый снег, щедро усыпанный щепками, и, чуть пошатываясь, отходит в сторону. Санса вскидывает руки вперед, не разжимая пальцы, не замечая, как вырывает яркие пряди собственных волос, и протягивает руки вперед, не касаясь. Ее ладони трясутся как в припадке, когда она, не решаясь прикоснуться, проводит ими над телом, а затем обхватывают неровное грубое лицо мальчика. Вечной улыбки нет.       — Зачем?! Зачем он туда полез?       Санса кричит это надрывно, неразборчиво и заходится плачем, а мейстер спохватывается и утягивает маленьких лорда и леди подальше отсюда. Дети постоянно оглядываются на помешавшуюся от ужаса мать, но послушно идут следом. Они еще многого не понимают. Томас, глупый улыбчивый Томас, единственный всегда поддерживающий все их игры, больше не встанет, не побежит хромая, не замычит, пытаясь выговорить их имена. Брат и сестра позволяют увести их в дом.       — Это я, я виновата! — Санса кидается к Джону, вцепляясь непослушными пальцам в камзол и замирает.       Она почти падает, когда муж подхватывает ее и притягивает ближе, крепко, надрывно целуя в висок. Он судорожно гладит ее волосы и вжимает в себя. Санса что-то быстро шепчет, переходя то на визги, то на шипение; слов почти не разобрать, но Джон кивает.       — Я виновата… он Болтон… нет, мой ребенок… не любила… не уберегла… Боги!       Джон сжимает губы в тонкую линию и до боли, до синяков на нежной коже сжимает воющую как раненый зверь жену и притягивает еще ближе, хотя, куда еще. Он выглядывает из-за ее плеча и растерянно бродит взглядом по молодому юношескому лицу последнего из Болтонов — самого несчастного, никем по-настоящему не любимого, чужого для собственной матери ребенка.       Морозный северный ветер шипит, задувает красные всполохи и мягко шевелит темные кудри Томаса. Его лицо впервые на памяти мужчины не озаряет улыбка.       Джон сильнее прижимает к груди лицо жены и задирает голову, беззвучно плача.