Второй шанс

Спортзал уже полностью опустел. В помещении было немного душно, всюду виднелись разбросанные мячи, у одной из скамей, прямо на пыльном полу, кто-то забыл полотенце. Кругом царила тишина. Парень сидел едва ли не в самом углу, и со стороны могло показаться, что он просто устал и присел передохнуть после тренировки. Но сегодня тренировки не было. Сегодня было соревнование, довольно важное для всех, кто еще не вошел в сборную, но уже стоит на этапе отборочного конкурса. И лишь победитель мог попасть в сборную. А победитель, как известно, всегда один, ведь и места в сборной строго ограничены. Парень мог бы радоваться, праздновать с друзьями или семьей, веселиться, да что угодно делать, но не сидеть два часа подряд в спортзале, гипнотизируя взглядом голую стену. У его ног стоял кубок, символ его победы. Однако сам этот кубок и вообще осознание той самой победы были точно бельмо на глазу. И кто бы мог подумать. Обычно этот парень никогда не мучился от угрызений совести. У него, как он полагал, и совести-то никакой не было. Но на сей раз кубок обжигал пальцы, а неприятные мысли тревожили душу, напоминая о том, что победа досталась нечестным образом. Гилберт Байльшмидт хмыкнул и вновь опустил взгляд на кубок. Интересно, оно того стоило? Разумеется, деланного не воротишь, но все же. О чем он думал, когда своими же руками столкнул с лестницы главного конкурента, того человека, который и должен был победить и попасть в сборную? Понимал ли он, что не только отнимет у этого человека его мечту, но и серьезно покалечит? Вряд ли. А теперь, когда все уже свершилось, он это осознает. И лишь теперь ему стыдно. ****** Все началось меньше года назад. Гилберт окончил старшую школу и поступил в колледж. Он едва ли не всю жизнь занимался спортом, даже в свое время бросил курить и пил крайне редко, чтобы добиться успеха в беге. Очень долгое время он был лучшим и всегда выигрывал все состязания. Но время шло, и все достижения привели его в высшую спортивную лигу. Байльшмидт безумно гордился этим, пока вдруг не осознал, что есть кто-то, кто его превосходит. На отборочном этапе он пришел лишь вторым. Парень видел спину того наглеца, что пришел к финишу раньше и посмел тем самым задеть его самолюбие. Этот человек стал ненавистен ему сразу, просто потому, что он был. Позже, когда объявили имена тех, кого взяли в лигу, он едва ли не скрипел зубами. Иван Брагинский. Так звали того человека. Он был старше, очень высокий, широкий в плечах и вообще здоровяк, так что сразу и не скажешь, что он так быстро бегает. Парень скромно отводил взгляд, когда его хвалили, и это выбесило Гилберта окончательно. Он и сам не понимал, почему. Просто Брагинский сразу стал для него врагом номер один. Отношения у них складывались отвратительно. Иван то и дело пытался подружиться с ним, заговорить на какую-то тему или предложить совместную тренировку, но на все его попытки Байльшмидт огрызался как мог, часто оскорблял его и давал понять, что между ними возможны только одни отношения — отношения соперничества. У него была цель — одолеть Брагинского любыми путями, стать лучше. И чем сильнее Иван хотел с ним подружиться, тем сильнее Гилберт пытался отдалиться. Он не упускал возможности отпускать едкие шуточки в адрес конкурента, однако тот даже не злился, всегда отвечал милой улыбкой и чуть уставшим взглядом, отчего Байльшмидт бесился только сильнее. Однако время шло, и через полгода Байльшмидт просто перестал обращать внимание на Брагинского. Он даже смирился с тем, что не самый лучший в лиге, хотя это ему далось особенно тяжело. У него появились друзья, с которыми было приятно провести время и поболтать ни о чем. Порой бывало, что ради них он прогуливал занятия в колледже, а после возвращался с липовой справкой, купленной у знакомого врача. Поэтому проблем особых у него ни с чем не было. Позже, когда родители купили ему отдельную квартиру в центре города, стало еще лучше. Да, мысли о том самом проклятом бегуне, который всегда оставлял его за спиной и приходил к финишу первым, как-то сами собой ушли на второй план. Но потом начались отборы в сборную. Это была давняя мечта Гилберта. В самом деле, какой спортсмен не мечтает о том, чтобы попасть в сборную страны и выступать на международных соревнованиях? Он готов был тренироваться хоть круглые сутки, однако тренер сразу дал ему понять, что шансов у него мало. — Пройдет только один бегун. И вряд ли это будешь ты, Гилберт. Именно так ему и сказали. Не стоило и спрашивать, кто же пройдет. Все хвалили Брагинского, это невероятное дарование, гордость лиги и прочее в этом духе. Байльшмидт словно вспомнил о своей ненависти и начал как никогда прежде активно стараться подколоть Ивана, но выходило как и прежде слабо. До соревнований оставалась неделя, когда в один прекрасный вечер, сразу после тренировки и перед душем Антонио тихонько сказал: — Кажется, ты ему нравишься. Погруженный в свои мысли, Гилберт не сразу понял, что обратились именно к нему. — Что? Кому? Испанец лукаво усмехнулся, сверкнув своими карими глазами, и Байльшмидт запоздало осознал, что пропустил что-то важное. — Брагинскому. — Не понял? Он был слишком раздражен, чтобы адекватно реагировать на шутки, и его друг это знал. Однако именно эта фраза шуткой не была. — А что непонятного? Ты нравишься Брагинскому, это настолько очевидно, что уже даже не смешно. Однако Гилберт лишь хмыкнул. — В жизни не слышал ничего тупее. — Ну-ну… Антонио не стал спорить, но он все так же ухмылялся, и это раздражало. В самом деле, ну что за бред? В представлении Байльшмидта Иван был тем еще асексуалом, помешанным только на спорте, хотя и стоит признать — он вообще ничего не знал об этом человеке. Просто не интересовался и не собирался поинтересоваться. Однако именно с того вечера он начал приглядываться к Брагинскому. Отчего-то слова друга так и засели в голове, и занимали все мысли. Словно позабыв ненадолго о своей вражде, он начал бросать на Ивана редкие взгляды, наблюдать за ним и его повадками. Иван был очень странным. Например, он никогда еще не менял свои кроссовки, тогда как Гилберт покупал новые каждые три месяца, ибо такую обувь знатно изнашивают частые тренировки. Он едва ли не всегда ходил в одной и той же одежде, такой серой и невзрачной, а шарф с шеи снимал исключительно во время тренировок. Он почти ни с кем не общался, разве что с Элизабет, бойкой и очень общительной в принципе девушкой, которая дружила со всеми, кроме Гилберта. А еще Иван всегда был погружен в свои мысли, находился словно в другом месте, и его отрешенный взгляд нагонял тоску. И именно тогда Гилберту впервые стало интересно понять, а что же это за человек такой и чем он живет. ****** Быть может, стоило сразу наступить на глотку собственной гордости и просто заговорить с ним еще тогда. Возможно, в таком случае и не произошло бы того, что, собственно, произошло. И Байльшмидт не мучился бы угрызениями совести. Жаль, что сделанного уже не воротишь. Он снова посмотрел на стену. Эта самая стена, белая и невзрачная, была милее, чем кубок. Поразительно, он ведь так долго мечтал об этом кубке, об этой победе, но победа на вкус была слишком горька. — Вот ты где? Парень даже не шелохнулся, услышав женский голос. Элизабет? Что она могла тут забыть. Когда шаги послышались уже отчетливее, Гилберт обернулся в ее сторону. — Чего тебе? — Ты мог бы хоть притвориться, что тебя волнует судьба товарища по команде, — сразу жестким тоном сказала она. — Все поехали навестить его, кроме тебя. Ах да, конечно, как я могла забыть — ты же у нас король! Что тебе до каких-то смертных. Она не повышала голос, говорила в своей привычной манере, но все же ее слова казались слишком громкими. Байльшмидт закатил глаза, стараясь ни коим образом не показать, что его хоть немного волнует мнение этой самоуверенной девицы. — Отвали, а. У меня были свои дела. Элизабет цокнула языком. — Разумеется, сидеть в спортзале — это очень важно. Ты бы хоть побегал для вида, а то отговорка уж больно жалкая. — Достала. Байльшмидт поднялся на ноги. Как же объяснить этой особе, что она лезет не в свое дело? Уж кто-кто, а Элизабет Хедервари умела быть настойчивой, и она могла подобрать слова так, чтобы задеть ими больнее. Едва оказавшись с ней лицом к лицу, Гилберт вспомнил о том, что она при желании может уложить его на обе лопатки, благо было дело и ему от венгерки однажды неплохо досталось. А еще она намерена была все высказать ему. Так что придется выслушать так. — Мало того, что ты жулик и подлец, так ты еще кретин полный, — уверенно заявила Элизабет. — Твое самолюбие сильно пострадало бы, если бы ты просто пошел со всеми и высказал свои соболезнования? — Да что ж ты привязалась? — Гилберт сделал глубокий вздох. — Не умер же он, в конце концов. Кстати, как он? Последняя фраза точно вылетела против воли. Он не хотел спрашивать об этом именно у Хедервари, но, по сути, больше не у кого. Можно было, в принципе, позвонить Антонио и спросить, но тогда лучший друг закидал бы его ненужными вопросами. — Плохо, — чуть спокойнее отозвалась Элизабет. — Сказали, что ходить будет, когда снимут гипс, но вот заниматься спортом вряд ли. От этих слов стало откровенно горько на душе. Какое бы ни было соперничество, а Брагинский все заслужил своими силами. Для него спорт был явно очень важен, и лишиться всего разом… Гилберт снова обернулся в сторону, где стоял кубок. Будь он неладен. Этот чертов кубок должен был достаться Ивану, и это именно он должен был оказаться в сборной. В сборной, черт возьми, а не в больнице. — Ясно. — Я просто прошу тебя — не будь такой скотиной. Хотя бы раз не будь, пожалуйста. Байльшмидт посмотрел в глаза Хедервари и отчетливо увидел лишь усталость. Интересно, она вернулась сюда сразу после больницы? Просто чтобы поговорить с ним? Женщины — народ странный. — Я поеду к нему, — сказал он. — Завтра же поеду и скажу, что сочувствую ему. И буду говорить с ним нормально. Да, даже Байльшмидт способен пойти на уступки. Ситуация такая, что иначе просто нельзя. Хедервари даже моргать перестала. Она буравила Гилберта долгим и внимательным взглядом, а потом сказала: — Спасибо и на том. Не прощаясь, она обернулась и покинула спортзал. Байльшмидт вновь вздохнул, прекрасно понимая, что девушка права. Да, он та еще скотина, и Элизабет на самом деле и не знает в полной мере, насколько большая скотина. Мотнув головой, парень схватил со скамьи куртку и помчался прочь из помещения. Кубок так и остался сиротливо стоять на полу, теперь уже никому не нужный. Гилберт уже знал, куда поедет, несмотря на то, что уже вечер. Он наведается в больницу прямо сейчас, иначе чувство вины загрызет его сегодня во сне. Разумеется, если еще удастся уснуть. Все-таки угрызения совести — вещь более чем отвратительная. ****** Нанять частного детектива было вполне разумной идеей. В самом деле, не расспрашивать же о Брагинском у Хедервари. А больше, по сути, не у кого. Разве что у тренера, который, по идее, должен все и обо всех знать, но и он не будет рассказывать подробностей из жизни одного из самых лучших спортсменов лиги. Так что вариантов-то особо не было, а Байльшмидт мог позволить себе хорошего детектива. Разузнать все о человеке по имени Иван Брагинский… До последнего Гилберт не понимал, зачем ему это. Просто вдруг ему стала интересна личность его верного конкурента — именно настоящая личность, а не то, что он сам себе успел придумать. Он созвонился с детективом вечером, а на утро как ни в чем не бывало прогулял занятия, а после отправился в секцию, дабы оказаться там раньше всех. До отборочного конкурса оставалось каких-то три дня, Гилберт отчаянно нервничал, хоть и не показывал этого. В голову то и дело закрадывались мысли о том, что он, возможно, и смог бы обставить Брагинского, хотя бы в этот раз. Смог бы, если бы тот заболел или сломал себе что-нибудь. Но если он будет цел и здоров, шансов нет. — О, Гилберт. Ты сегодня рано. Тренер прошел мимо, кивнул в сторону спортзала. Надо полагать, пришел Байльшмидт далеко не первым. Помещение спортзала находилось на цокольном этаже. К нему вела довольно длинная бетонная лестница, которая брала свое начало от помещения с раздевалками. На том же цокольном этаже находились душевые кабинки, инвентарь и вообще все, что может пригодиться спортсменам. Гилберт довольно резко толкнул дверь раздевалки, даже не думая о том, что в ней кто-то может находиться. Он даже удивился, когда увидел Брагинского. Его шкафчик находился едва ли не в самом углу — место отдаленное, но самое заметное. Он сидел на краешке скамьи и зашнуровывал свои потертые кроссовки. — Привет, — сказал он, увидев Байльшмидта. Тот лишь хмыкнул, ясно давая понять, что не собирается отвечать. Хотя вряд ли тот ожидал ответа. Его спокойствие, как и прежде, раздражало, но придраться особо было не к чему. Разве что к этим вот кроссовкам, которым давно пора на помойку. — Сменил бы, что ли. Самому не противно? Тоже мне, чемпион. У бездомных и то обувь лучше. Он швырнул свою сумку на скамью рядом со своим шкафчиком, старательно делая вид, будто ему только эта сумка и интересна, но при этом наблюдая за реакцией парня. Тот явно смутился и даже покраснел, но вновь улыбнулся, так мило, что в самом деле стало тошно. — Я сменю. Я их обычно меняю раз в год. — Раз в год? Что, жаба душит? Иван не ответил. Гилберт сразу понял, что задел его живое, и невероятно порадовался этому, хотя и не ясно, что именно его так задело. Может, он просто из бедной семьи и не может позволить себе покупать кроссовки чаще? Хотя вроде не такая уж и дорогая покупка. — Вообще странно, что ты в этом дерьме всегда обгоняешь меня. Может, ты допингом балуешься? Он решил, что стоит попробовать давить еще сильнее, раз уж уже удалось задеть за живое. Однако Брагинский его удивил. Он совершенно спокойно поднялся на ноги и направился к выходу. — Вовсе нет. Просто я лучше тебя, смирись с этим уже. Более сильного удара нельзя было представить. Вообще, никто еще не говорил столь прямо об этом очевидном факте, хотя все о нем и знали. В душе Гилберта поднялась такая невероятная волна ненависти, что аж в глазах потемнело. Не думая, он метнулся следом за конкурентом, который уже успел скрыться за порогом раздевалки. Догнал он его как раз у лестницы. Никаких четких мыслей не было, просто желание отомстить за обидные слова. До последнего не отдавая себе отчета в том, что делает, он со всей силы толкнул Брагинского в спину. Далее все было, словно в тумане. Он видел, как парень свалился с лестницы, все еще не понимая до конца, что натворил. Послышался крик, Иван скорчился от боли, а потом к нему на всех парах подбежал тренер. У Гилберта вмиг похолодела душа. Он сглотнул и отскочил обратно, боясь быть замеченным, хотя и понимал прекрасно, что выйти сухим из воды на сей раз точно не получится. — Позовите врача! Постояв какое-то время в стороне, Байльшмидт дернулся с места и поспешил к лестнице. Он был слишком малодушным, чтобы признавать свою вину. Он ее и не признает, будет отрицать до последнего. — Что случилось, Иван? — взгляд тренера метнулся к спешно спускающемуся Гилберту, а потом снова к Брагинскому. — Тебя кто-то толкнул? Он держался за ногу, и это было очень плохо. Байльшмидт как раз подоспел к ним, стараясь сделать удивленное выражение лица. — Что случилось? — Нет, — через силу выдавил Брагинский. — Я споткнулся… сам… Он бросил на Гилберта взгляд, полный… нет, даже не злобы, а обиды. Самой простой человеческой обиды, такой наивной и почти детской. Это продолжалось недолго, поскольку он зажмурился, сжав сильнее ушибленное место, а Гилберт так и застыл на месте. Именно в тот миг он впервые испытал угрызения совести. Впервые ему стало по-настоящему стыдно за то, что он сделал. Потом уже приехала скорая, Брагинского увезли. У него обнаружился закрытый перелом левой ноги — травма более чем серьезная для бегуна. Тренер просто побледнел, осознав, что потерял очень ценного спортсмена как раз перед чемпионатом, а Байльшмидт понял, что теперь у него все шансы попасть в сборную, но он этому совершенно не рад. К слову, в сборную он точно попал. Но опять же — никаких приятных эмоций это осознание не приносило. Напротив, хотелось кричать и ругаться на отборном немецком мате и проклинать все на свете. Вечер прошел невероятно сумбурно, а уже ночью на электронную почту пришел отчет от детектива. Всю ночь Байльшмидт изучал подробную биографию Брагинского, ощущая себя еще большим подонком, чем прежде. Круглый сирота, живет в съемной комнате, работает курьером — вот по сути и вся биография. Парень, как оказалось, еле сводил концы с концами, у него даже семьи никакой не было. И вообще удивительно, что он сразу не выдал Байльшмидта. Ведь знал же совершенно точно, кто и почему толкнул его. И знал, что это поставит крест на его карьере спортсмена. Но он солгал и позволил Гилберту добиться своего. Почему? Этого Байльшмидт никак не мог понять. ****** Не имея представления о том, как вообще нужно навещать больных, Гилберт прикупил по дороге шоколад. Обычная плитка молочного шоколада, он пару раз видел, как Брагинский ел подобную маленькими кусочками. Сунув ее в карман, парень направился в здание больницы. Договориться о том, чтобы можно было навестить больного в столь позднее время, было очень просто. Деньги решают если не все, то многое. Уже на месте Гилберт узнал о том, что тренер позаботился об уюте своего любимчика — у Брагинского была отдельная палата с телевизором. Парень быстро нашел нужную дверь, но не сразу смог войти. В палате было тихо. Лежавший на больничной койке Иван читал книгу, буквально уткнувшись в нее и словно забыв обо всем на свете. Он заметил прибывшего лишь в тот миг, когда Гилберт прикрыл за собой дверь. Судя по реакции, он удивился. — Ты? — И тебе привет. Байльшмидт просто понятия не имел, как себя вести в такой ситуации. Да, он очень сильно виноват перед этим человеком. К слову, перед очень даже хорошим человеком. Можно сказать, калекой его сделал, лишил мечты, отобрал у него то, что тот заслуживает. Но Гилберт не мог признаться в это другим. Себе — да, но другим… Не такой он человек. — Не ожидал тебя увидеть. Байльшмидт хмыкнул. — Радуйся, я решил тебя навестить. На держи, можешь не благодарить. Он швырнул шоколадку на кровать, заставив парня опешить. Кровать была чуть приподнята, так что Брагинский полусидел на ней, прикрытый легкой простынкой. Из одежды на нем виднелась простая майка, судя по обнаженным ногам, штанов не было. Левая нога была, как и стоило ожидать, в гипсе. Понятное дело, Брагинский удивился. Он с недоумением протянул руку и взял шоколадку, а после растеряно улыбнулся. — Спасибо. Больничная еда просто паршивая на вкус, а я скучал по вот такой неполезной вкуснятине. Он снова улыбался, и это было странно. Ну, в самом деле, разве это хоть немного логично? Не то, чтобы поведение самого Гилберта можно было назвать очень логичным… — Тогда радуйся и ешь. Рядом с кроватью стоял стул. Не долго думая, Байльшмидт придвинул его чуть в сторону, дабы не оказаться слишком близко к Ивану, и присел. Должно быть, надо было что-то сказать. Извиниться? Но ведь он даже не признал свою вину. Попробовать убедить Брагинского в том, что он не имеет отношения к его травме? Так парень не поверит, смысл лгать ему? Байльшмидт уже вовсе перестал понимать, зачем пришел. Интересно, а если бы Иван изначально не был лучше него в беге, они бы смогли подружиться? Сколько раз этот парень пытался с ним заговорить, сколько было попыток с его стороны стать ближе к Гилберту. Быть может, они хорошо ладили бы, если бы не чрезмерная гордыня самого Байльшмидта. Теперь уже поздно об этом думать, надо постараться как-то спасти то, что еще осталось. И это вовсе не потому, что Брагинский, возможно, сможет уничтожить ему карьеру в будущем, вовсе нет. Гилберту и правда было стыдно. — Будешь? Иван отломил кусочек шоколада и посмотрел на своего, если можно так выразиться, гостя. Тот цокнул языком. — Нет, не люблю сладкое. — Ладно. Долгие три минуты Байльшмидт наблюдал за тем, как Брагинский медленно, маленькими кусками ест шоколад. Они оба молчали, а Иван вовсе не смотрел в его в сторону, словно сейчас важнее всего на свете был этот чертов шоколад. Мимоходом Гилберт подумал о том, что стоило бы купить еще шоколада. Например, завтра. Он снова придет и принесет этот шоколад. Видно, что русского эта сладость сильно порадовала. Надо было что-то говорить. Определенно, надо было, ведь время шло. Взгляд Гилберта на пару мгновений упал на небольшую тумбу возле кровати. На ней лежали обычные бумажные салфетки и стоял тюбик. Похоже, тюбик с кремом для рук. Интересно, зачем он тут? Неужели Иван им пользуется? Мысленно поругав себя за слишком глупые мысли, Байльшмидт бездумно уставился на собственные руки. Интересно, а что если Брагинский не выдал его потому, что он ему нравится. Ну, мало ли, ведь даже Антонио намекал на подобное. Хотя все равно это звучит глупо. Не мазохист же он, этот Иван, чтобы так страдать. — Ты ведь знаешь, что это я. Наконец, слова сами собой вырвались, не успел Гил и подумать, стоило ли говорить так резко и вот так в лоб. Он поднял взгляд на Брагинского и снова наткнулся на его улыбку. — Знаю. — Почему не сказал тренеру? Ему важно было знать ответ на этот вопрос. Иван задумчиво отвел взгляд. — Не знаю. Просто не захотел. — Что? Что вообще это может означать? Может, этот парень хочет его шантажировать? Хотя совсем не похоже. — Я бы не смог столкнуть человека с лестницы. А ты смог. Наверное, для тебя это было очень важно, — проговорил Брагинский. Он снова откусил шоколад. — Если так, то ладно. Удачи тебе. Байльшмидту было слишком тяжело в это поверить. — Вот так просто. Иван усмехнулся, и лишь в тот момент Гилберт осознал, что не было в его улыбке ни капли радости. Скорее горечь, самая настоящая. — Мне совсем не просто, придется заново учиться ходить, а еще столько лет тренировок псу под хвост. Ну, и еще меня, скорее всего, уволят с работы за профнепригодность. Но я переживу как-нибудь. Бывали ситуации и похуже, так что прорвусь. Байльшмидт нахмурился. Интересно, насколько вымучены были эти слова? Ведь речь-то шла о сломанной жизни. — Я могу помочь найти работу. Иначе совесть загрызет окончательно. И совсем неважно, как это будет выглядеть со стороны — словно он хочет откупиться, или ему и правда просто стыдно. Брагинский вновь не изменился в лице. — Да ладно, не нужно. Тяжело будет искать работу инвалиду без высшего образования. Я почти даже не в обиде, честно, не напрягайся так. У Гилберта в голове было очень много разных мыслей. Теперь он смотрел на Ивана в упор и видел его эмоции, буквально написанные на лице. Да, теперь явно видел и понимал больше. — Ты совсем идиот? Брагинский засмеялся. — Возможно. А может, я просто люблю страдать. — Мазохист, — подытожил Байльшмидт. — Совсем немного. Постепенно сам разговор зашел в тупик, но теперь Гилберт все понимал. Перед ним типичный страдалец, который готов совершить нечто воистину глупое и в ущерб себе ради кого-то другого. В данном случае он не выдал крайне подлый поступок человека, сделавшего его калекой, потому что… Воистину глупо. Как он вообще дожил до своих лет? Но с другой стороны — такие люди очень большая редкость. Теперь Байльшмидт жалел о том, что сразу не подружился с этим человеком. И даже слова Антонио о возможной симпатии к нему со стороны Ивана стали казаться очень серьезными. Сейчас нельзя совершать ошибку. Именно сейчас он должен если не исправить то, что натворил, то хотя бы попытаться наладить хоть какие-то отношения. — Я не хочу, чтобы меня загрызло чувство вины, так что работу я тебе найду. И на ноги ты быстро встанешь. Гилберт отвернулся, чтобы, не дай бог, не смутиться еще на глазах у этого ненормального парня. Взгляд вновь упал на чертов тюбик с кремом. — Тебя-то? Чувство вины? Брагинский усмехнулся и снова откусил шоколад. Было видно, что он не верит в то, что немец в принципе знает, что это такое — вина. Байльшмидт вновь оскорбился. Захотелось доказать, что он намного лучше, чем о нем думают, но вряд ли что-то подобное уместно в этой ситуации. — Я это… — пришлось снова посмотреть на Ивана. — Короче, я знаю, что поступил как мразь… и прошу прощения. Можно я помогу тебе найти работу? Он все же смог это сказать. Да, смог, и парень на больничной койке явно это оценил. — Я буду признателен, спасибо. Гилберт резко вскочил с места и провел рукой по волосам, отчаянно скрывая свое напряжение. — Я зайду завтра. Принесу еще шоколад, если надо. Брагинский совершенно спокойно улыбнулся ему. И правда, странный человек, даже очень. Неужели он и правда настолько не в обиде? — Было бы здорово. — Ладно, я тогда пойду. Байльшмидт уже было отвернулся, чтобы как можно быстрее покинуть палату и перевести дух, но очень неожиданный вопрос парня заставил его застыть на месте, а после пораженно обернуться. — Поцелуешь на прощание? Это вполне могло быть шуткой или просто сарказмом, но с немалой долей вероятности могло быть и реальной просьбой. Казалось бы, о каком вообще поцелуе может идти речь в такой вот ситуации? Но Иван сказал это вполне внятно. Он положил шоколад на тумбу, как раз рядом с тюбиком, но на сей раз Гилберт не отводил взгляд в сторону. Он смотрел прямо в глаза этому парню. — Поцеловать? Брагинский немного покраснел и отвернулся сам. Явно ведь понял, что сказал лишнее. Но он уже сказал это, так что теперь поздно отнекиваться. Байльшмидт шагнул в его сторону. Оказавшись возле кровати, он склонился. Брагинский даже не шелохнулся, и по взгляду было видно, что он ожидает его дальнейших действий. Если в тот миг Гилберт засмеялся ему в лицо, русский определенно точно сделал бы вид, что только этого и ожидал. Но нет, Байльшмидт знал, что он хочет сделать. Его рука уверенно легла на чужую шею. Он чуть сжал ее, словно воображая, что душит, и лишь в тот миг заметил, какая же эта шея тонкая, и что на ней отчетливо проступают старые шрамы. Стараясь не думать о лишнем, Гилберт сглотнул, а после окончательно сократил расстояние между их лицами. В тот миг, когда их губы соприкоснулись, он понял еще кое-что. Это, пожалуй, было важнее всего прочего в тот миг. Иван не реагировал те несколько мгновений, что Байльшмидт просто прижался к нему, но вот он надавил сильнее, точно требуя, чтобы Брагинский приоткрыл свой рот. Едва их языки соприкоснулись, как Иван с невероятным отчаянием обхватил руками чужую шею. Гилберт крепко обнял его в ответ. Пришлось упереться коленом в кровать и чуть присесть. Не очень удобно, но вот как раз удобство в тот миг волновало их меньше всего на свете. Они целовались с таким невероятным жаром, что Байльшмидт невольно изумился. Он совершенно не ожидал подобной страсти от этого парня. Выходит, Антонио был прав. Он нравится Брагинскому. Нравится настолько, что он простил ему свою искалеченную жизнь, простил все прежние обиды и не выдал его ужасный поступок. Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Но… Если это правда, то Гилберт знает, как поступить. Да, он самовлюбленная мразь, но он точно не тупица. Оторваться от Брагинского было сложно. Еле расцепив его хватку, Байльшмидт вскочил на ноги. Он бросил на парня ошалевший взгляд, едва ли не с недоумением посмотрев на его раскрасневшееся лицо и чуть распухшие губы. Именно в тот миг в фиалковых глазах Ивана было столько неподдельного обожания, что Байльшмидт едва не растерялся. Он думал не долго. Когда немец резко обернулся и зашагал в сторону двери, Иван выдохнул, уверенный в том, что тот уходит. Хотя стоит признать, что парень безумно радовался этому поцелую, он так мечтал о нем. Гилберт его удивил. Он закрыл дверь на задвижку, благо она имелась в отдельной палате, а после все так же в спешке вернулся обратно к нему. Брагинский совершенно растерялся, а вот Байльшмидт действовал очень уверенно. Он отодвинул здоровую ногу Ивана чуть в сторону, а после забрался на кровать, устроившись между его ногами. — Что ты… — Молчи. Гилберт откинул в сторону простыню. Да, Иван в самом деле был в одних лишь трусах. Он казался таким беззащитным и ранимым, таким хрупким и… невероятным. Байльшмидт не особо следил за собственными мыслями, но он понимал, что просто обязан довести до конца задуманное. — Гилберт? Должно быть, Брагинский начал понимать. — Просто расслабься, — шепнул ему немец. — Все хорошо. Он практически забрался на него, стараясь держаться на вытянутых руках, дабы не давить собственным весом. Иван замер под ним, никоим образом не давая понять, что против. Скорее даже напротив — он сам ожидал его дальнейших действий. Они снова поцеловались, все так же страстно и откровенно, но на сей раз руки Брагинского, что мягко обнимали его за шею, чуть подрагивали. Перекинув тяжесть своего тела на правую руку, левой Гилберт прошелся по чужому телу, забрался под майку, чуть лаская кожу. Брагинский быстро-быстро задышал и чуть дернулся, а Байльшмидт невольно шикнул, разорвав поцелуй. — Не напрягай ногу. Тот, казалось, вовсе был в прострации. — Хорошо. Он определенно был не против. Скользнув ниже и уткнувшись ему в шею, Гилберт подумал о том, что стоит сделать, чтобы этот парень переехал в его квартиру. Не нужно ему больше платить за маленькую комнатку, в которой он ютится. Байльшмидт сможет. Он совершенно точно сможет поставить его на ноги, поможет ему найти новый смысл жизни. А там, глядишь, и работу найти, или любое другое занятие. Пусть он только любит его, вот так же беззаветно, как и сейчас. За такое отношение к себе немец все для него сделает. — Гил… Гилберт… У Ивана едва не сорвалось дыхание, когда парень прошелся ладонью по его уже возбужденной плоти. Член отчетливо ощущался под тканью нижнего белья. Байльшмидт вновь коснулся, почти невесомо, вновь вырывая из груди Брагинского тихий стон, а потом, словно сразу устав дразнить, сжал плоть, весьма крепко и уверенно. Русский дернулся всем телом. Такая реакция очень нравилась Гилберту, хотя вряд ли Ивану можно столь резко двигаться. Он накрыл ртом его затвердевший сосок, а после стал активно трогать крепкий член сквозь ткань трусов. Этого явно было мало, не только для него, но и для Брагинского. Чуть приподнявшись, он заглянул в глаза парню. — Тебе нравится? Тот не сразу разобрал, о чем его спрашивают. Наконец, он зарылся ладонями в белые волосы Байльшмидта и тихо произнес: — Я люблю тебя. Тот не думал, что услышит эти слова прямо сейчас. — Я знаю. Теперь он уверен в том, что все делает правильно. Отстранившись, он присел и сдвинул в сторону ткань чужих трусов, высвобождая напряженную плоть. Должно быть, Иван до последнего не верил в то, что он это сделает, но вот Гилберт хорошо знал самого себя. Да, он гордый, но он способен сделать нечто особенное для того, кто ему не безразличен. А Брагинский больше не безразличен, совершенно точно. Проведя несколько раз по довольно крупному члену, огладив большим пальцем немного влажную головку, он уверенно склонился, чтобы прикоснуться к ней языком. — Гилберт! На сей раз Иван повысил голос. Должно быть, такие ласки были для него в новинку. Довольный тем, что смог довести его до такого исступления, Байльшмидт обхватил губами головку и медленно всосал, стараясь взять в рот как можно больше. Брагинский так и дергался, все твердя и твердя его имя, и тот мимолетом решил, что из уст этого странного парня его имя звучит очень даже хорошо. Он сделал несколько поступательных движений, словно пробуя на вкус, слушая при этом голос Ивана. Тот так и извивался, точно забыв обо всем на свете. Потом, чуть приноровившись, Гилберт стал сосать активнее, то и дело проводя руками по чужому телу. — Гилберт… О боже, Гилберт… Брагинский твердил это, словно мантру, пробуждая в душе Байльшмидта еще больший азарт и желание доставить ему удовольствие. Это было на удивление хорошо, хотя казалось бы, именно он сам доставлял удовольствие другому, ничего не получая взамен. Но вот этот чужой голос, подрагивающий от наслаждения, стал для него самой приятной наградой. — Гил! Когда Иван чуть сжал его волосы, немец все понял, но отстраняться не стал. Он лишь чуть приподнял голову, так, чтобы вновь сомкнуть губы на покрасневшей головке, и в тот же миг почувствовал, как я на язык попало чужое семя. Забив на все, он проглотил сперму, прекрасно понимая, что не испытывает ни капли отвращения. Брагинский тяжело дышал. Он даже не заметил, как Байльшмидт прикрыл его простыней. Тот быстро привел себя в порядок. Странно, но даже чувство вины, что так сильно гложило еще недавно, чуть отступило, оставив после себя вполне определенную цель. Гилберт понимал, что уже взял на себя ответственность за чужую судьбу. — А ты? Иван видел, что Байльшмидт остался неудовлетворенным, но тот лишь махнул рукой. — Ерунда. Но в следующий раз ты так просто не отделаешься. Он самодовольно усмехнулся, теперь уже вновь чувствуя себя совершенно уверенно. — В следующий раз? — Да, в следующий раз, когда ты будешь не на больничной койке, а в нормальной постели у меня дома. И вот тогда ты точно никуда не денешься от меня. Тогда мы поиграем по-взрослому. От этих слов Брагинский так мило покраснел, что Гилберт усмехнулся. О да, этот парень скоро будет принадлежать ему, целиком и полностью. Только сперва надо поставить его на ноги, позаботиться о его здоровье. Немец понимал, что готов это сделать. — У тебя дома? — с недоумением выдохнул Иван. — Сразу после выписки переедешь ко мне. И это не обсуждается, — твердым тоном отрезал он, едва заметив, что Брагинский хочет возразить. — Ты теперь мой. На сей раз парень покраснел еще сильнее, но ничего не ответил. Он явно не хотел спорить, и это хорошо. — Ешь шоколад и спи, я завтра приеду. Ты понял? Иван посмотрел на него в упор, словно силясь понимать, что же вообще происходит. — А ты… точно придешь? — Даже не сомневайся, — он вновь усмехнулся, а после склонился и поцеловал парня в губы. Тот даже не успел никак среагировать. — Ты теперь мой, так что без присмотра не оставлю. Сказав это, он развернулся. Как только дверь за ним закрылась, Брагинский улыбнулся: — Ловлю на слове. А Гилберт помчался домой. Он точно знал, что уже завтра утром снова будет в палате этого чудика с новой порцией шоколада. И снова он крепко поцелует его в губы и улыбнется, а тот улыбнется в ответ, точно не было между ними никогда никаких обид. Брагинский ни разу не упрекнет его в подлом поступке, а Байльшмидт со временем сможет его полюбить так же сильно, как уже любил Иван. Это будет потом, непременно будет.