Книга о прошлом

      — Если вы проиграете, Тигран Рустамович, вы от меня отстанете и не будете больше нас с Рафиком отвлекать. Идёт? — Играть с Галеви в нарды уже смертельно надоело. Шёл четвёртый день, как тот аккуратно являлся сразу после завтрака и до самого вечера всячески мешал Радзинскому вникать в тонкости техники ручного ковроткачества.       Вот и сейчас — вместо того, чтобы вязать под руководством Рафика узлы, они с Галеви расслабленно попивали в саду чай. Пиалам и чашкам тот предпочитал армуды — крошечные стеклянные стаканчики, по форме напоминающие песочные часы — они-то и стояли сейчас на подносе. Сестра господина Харази отчего-то благоволила незваному гостю и с восторгом, иначе не скажешь, исполняла все его капризы.       — На ходу подмётки режешь, Вики-джан! — театрально запричитал Галеви, стуча себя кулаком в грудь. Он, вообще, постоянно находился «в образе» и его патетические жесты и гротескно-возвышенная манера речи ужасно утомляли. — Пользуешься моим безрассудством! Хочешь, чтобы я с головой попрощался? О, жестокий рок! Почему моё сердце так мягко, а моя воля так слаба… — С этими словами Галеви побился лбом о сложенные пока нарды. — Твоя взяла, Викентий-муэллим, — с фальшивым смирением завершил он свой монолог. — Получишь то, что хочешь. Если выиграешь, конечно, — уже безо всякого драматизма хихикнул он, раскладывая доску.       Радзинский кинул на собеседника снисходительный взгляд и невозмутимо потянулся за игральными костями. Он не собирался проигрывать. Он собирался смухлевать.       Рафик заметил, конечно, как Радзинский зацепился ниточками за шестёрки, но смолчал. Только расплылся в широкой улыбке и налил себе ещё чаю. Похоже, Галеви замучил своими шумными визитами и его.       В саду на самом деле было сказочно хорошо. Усилившийся к вечеру запах земли пробуждал детские воспоминания о таких же беззаботных, наполненных вальяжным сладким ничегонеделанием вечерах. О нагретых солнцем досках возле забора, где так приятно было просто сидеть, болтая ногами. О поникших от жары пыльных лопухах, в заросли которых неизменно улетал мяч, и куда так не любил лазать брезгливый Покровский.       — Может, ничья? — заискивающе спросил Галеви, наблюдая, как Радзинскому в очередной раз выпадают две шестёрки. Роль жалкого, суетливого старичка удавалась Тиграну Рустамовичу из рук вон плохо.       — Шутите? — Радзинский неспешно выпустил изо рта тонкую струйку табачного дыма. — Можете сдаться, но всё равно это будет проигрыш, — сладким баритоном оперного злодея заверил он.       — Вай мэ, — заголосил Галеви, дёргая себя за курчавую шевелюру, — что я скажу злому и жестокому хозяину, который приставил меня стеречь солнцеликого господина Радзинского?! Как оправдаюсь?..       — Азохен вей, — хмыкнул Радзинский, снова бросая кости. — Сдавайтесь, почтеннейший, зачем продлевать агонию, — бархатисто мурлыкнул он.       Галеви проиграл. Тихий вечерний сад наполнился стенаниями, патетическими проклятиями судьбе. Пришлось выслушать длиннейший монолог в шекспировском духе — с заламыванием рук, трагическими позами и душераздирающим финалом. Галеви приставил к животу тупой столовый нож, символически на него надавил и с фальшивыми предсмертными хрипами свалился на траву.       Именно в этот момент послышалось рычание приближающегося автомобиля, захлопали дверцы машины, стукнула калитка, и в сад вошёл утомлённый долгой дорогой, но, тем не менее, сияющий Аверин, за ним степенный деловитый господин Харази, а следом сдержанно-благородный Эльгиз. Похоже, Галеви точно знал, когда они вернутся, и старательно тянул время.       — Кеша! — Аверин кинулся к ошалевшему от неожиданности Радзинскому, машинально поднявшемуся со своего места, обхватил его крепко руками, ткнулся лбом ему в плечо. — Как ты тут? — счастливо улыбаясь, с искренним участием спросил он, заглядывая другу в глаза.       У Радзинского не повернулся язык сказать, что всё это время он мечтал выпороть бессовестно бросившего его аспиранта, и это была одна из самых гуманных его фантазий. Вместо этого он буркнул «нормально».       — О, поглядите-ка! — ехидно воскликнул господин Харази, приближаясь ко всё ещё сидящему на земле горе-актёру. — Славянский лев победил иудейского тигра! Да, Тигранчик? — Он подал Галеви руку и тот с кряхтением поднялся.       — Лев, — Галеви указательными пальцами нарисовал в воздухе сердечко, — Просто царствует. За него побеждают другие. Я, например, предпочёл победиться сам, потому что с сердцем лучше не спорить, но думать при этом надо го-ло-вой.

***

Горит и кружится планета, Над нашей Родиною дым, И значит, нам нужна одна ПОБЕДА, Одна на всех — мы за ценой не постоим…

      Галеви сосредоточенно ударял медиатором по струнам и скупо ронял слова, но в каждом из них звенело такое напряжение, что — дух вон после каждой строчки и пронзительное чувство заставляет сжиматься сердце — ОДНА НА ВСЕХ — мы за ценой не постоим…       Безусловно, все присутствующие чувствовали, что «десятый десантный батальон» — это они все, все вместе. И все, подпевая, ощущали эту вдохновенную решимость — «сомненья прочь, уходит в ночь отдельный десятый наш…».       Аверин просто светился от счастья. Причём для Радзинского — буквально. Хотелось зажмуриться, чтобы не ослепнуть, и бронёй прикрыться, чтобы на сердце так не давило. Радзинский боялся, что ещё секунда и из глаз неудержимо брызнут слёзы. Впрочем, у всех остальных глаза тоже подозрительно блестели. Эльгиз как-то резко осунулся — лицо словно маска, отрешённый взгляд Харази подёрнулся неземной вселенской печалью, Галеви — страшный, хладнокровный, опасный безо всей той шелухи, которой он постоянно пытался запорошить глаза собеседникам.       — Давайте, за НАШУ победу, — проникновенно предложил Галеви, отставляя гитару. — Я знаю, что настанет тот день, когда все Пути будут открыты, когда любое знание будет доступно — только бери и делай.       — Тогда и спрос с людей будет другой, — тяжело вздохнул Харази. — Когда у тебя есть все возможности, и ты их просто не заметил, а ещё хуже — отверг…       — Так, давайте не будем о грустном, — Галеви бодро разлил по стопочкам водку и подвинул каждому. — Выпьем за нас — за смертников, — хихикнул он.       Аверин робко взял свою стопку, чокнулся со всеми и мучительно скривился, поднося прозрачную жидкость ко рту.       — Коль, тебе не надо… — Радзинский перехватил его руку и мягко заставил опустить стопку на стол. — Если хочешь, я с тобой за компанию вина выпью.       Аверин с облегчением рассмеялся:       — Хочу. — И они чокнулись стаканами с вином — тем самым, сладким, шекинским — и дружно выпили.       — До сих пор не верится, что мы дожили до этого дня, — раскачиваясь, словно в трансе, из стороны в сторону, задумчиво выдохнул Харази. — Что можно спокойно умереть и не бояться за судьбу тех, кто с тобою связан.       — Что-то рано вы умирать собрались, — мрачно заметил Эльгиз, ожесточённо отгрызая веточку кинзы.       — Ха, Эля! Умереть можно только вовремя. Даже если это происходит преждевременно, — развеселился господин Харази и встряхнул Эльгиза, крепко обняв его за плечи. — Где там наш Рафик запропастился? — Спохватился он вдруг. И засмеялся, ласково взъерошивая волосы зятя, — Нельзя было его на кухню посылать. Он теперь пока всё не съест там, к нам не вернётся.       — Эй, я ждал, пока мясо будет готово! — обиженно воскликнул Рафик, внося в комнату накрытое крышкой блюдо.       — Друзья, раз уж мы теперь братство, у нас должен быть свой знак, эмблема, так сказать, — снова начал дурачиться Галеви.       — Ты из пионерского возраста до сих пор не вышел? — фыркнул Харази.       — Мой дух вечно молод, — ничуть не смутился тот. — Эй, товарищи символисты, давайте, поработайте на общее благо!       Рафик задумался, замерев с вилкой в руке, а Радзинский быстро отодвинул тарелку, встряхнул рукой и, зацепившись синей ниточкой за поверхность стола, нарисовал продолговатый глаз, круглый зрачок, а внутри — ивритскую букву «айн», похожую на русскую «у».       — Здорово! — искренне восхитился Галеви. — Айн — это и глаз, и источник. И у египтян похожий символ был. Глубокомысленно… Утверждаем?

***

      — И вдруг навстречу — столько овец! Весь склон, как живой, шевелится! — Аверин возбуждённо размахивал руками, стоя посреди комнаты в одном ботинке. Он расстегнул рубашку, но снять её забыл. И ботинок зачем-то держал в руках. — Ты не представляешь себе, какая там красота! Холмы такие зелёные-зелёные, как во сне…       — Не представляю, — качал головой Радзинский. — Но ты ведь мне всё расскажешь? Или покажешь? — усмехался он, аккуратно отнимая у Николая ботинок.       — Ке-е-еша, ну вот опять ты надо мной смеёшься… — Аверин, сосредоточенно хмурясь, пытался стряхнуть с себя рубашку, но забыл расстегнуть манжету, и рукав застрял на запястье. — Я же серьёзно, а ты…       — И я серьёзно, — нежно заверил его Радзинский, фиксируя аверинскую руку, чтобы можно было, наконец, расстегнуть пуговицу.       — Да? — Аверин с неподдельным интересом наблюдал за тем, как Радзинский его раздевает. — А можно, я с тобой лягу? — вдруг жалобно попросил он. И посмотрел такими несчастными глазами, что растрогался бы даже камень.       — Э-э-э… Ладно, — опешил Радзинский. Всё-таки нетрезвый аспирант — источник стрессов. Однозначно. — Только спать будешь на своей подушке. И под своим одеялом. И ляжешь у стенки — не хватало ещё, чтобы ты ночью с кровати свалился.       — Спасибо, Кеша, — растрогался аспирант и прильнул к груди Радзинского, благодарно чмокнув его в плечо. — А то ты не представляешь, как меня всего трясёт, — пожаловался он. — Как будто ртуть внутри перекатывается. — Аверин отстранился и попытался жестами объяснить, что он имеет в виду, изображая рукой хаотичные волны. — Ну, ты ведь меня понимаешь? — отчаялся он, наконец.       — Понимаю, — уверенно соврал Радзинский, подталкивая аспиранта к кровати. Он сдвинул свою подушку к стене и приподнял уголок одеяла, чтобы Николай мог под него забраться. Для себя он разорил аверинскую постель. — А я тебя успокаиваю? Так надо понимать? — неспешно раздеваясь, поинтересовался Радзинский, с иронией наблюдая, как аспирант с блаженным вздохом обнимает его подушку.       — С тобой я просто перестаю существовать, — доверчиво улыбнулся Аверин. — Растворяюсь — и нет меня. Такое блаженство…       Радзинский постарался сделать вид, что эти слова его не задели, но заставить себя улыбнуться он так и не смог. Он лёг на спину, закинув за голову правую руку, а левой нервно вцепился в одеяло.       — Ты полагаешь, это хорошо? Когда тебя нет? — осторожно спросил он после долгой паузы.       — М-м-м?.. — Аверин, оказывается, успел уже задремать. — Я больше не буду — тебя бросать… — Аспирант, видимо, решил, что Радзинский выговаривает ему за предательское поза-позавчерашнее бегство. — И я же тебя навещал…

***

      Такого синего неба Радзинский никогда в жизни не видел. Или забыл, что видел. И это было не в этой жизни.       Аверин крепко держал его за руку. Они шли через площадь к вокзалу. Кругом сновали люди. Спотыкались о чемоданы, пыхтя, тащили свой багаж. И только они с Авериным шагали налегке — быстро, словно летели.       — Какой вагон? — занервничал вдруг Радзинский, когда они вышли к поезду и двинулись вдоль состава по платформе.       — А какой тебе нравится? — улыбнулся Аверин.       — Этот, — не раздумывая, показал Радзинский на белый вагон, что находился в середине поезда.       — Значит, будет этот.       Аверин ускорил шаг, и они почти побежали к белоснежному, словно океанский лайнер, вагону.       — Первый? Номер один? — Радзинский был слегка сбит с толку. Он повернулся в сторону локомотива, откуда по идее должна была начинаться нумерация. Голубые, жёлтые, нежно-зелёные вагончики выстроились за блестящим новеньким электровозом строгого синего цвета.       — Но первый должен быть в центре, — пожал плечами Аверин, с недоумением глядя на своего спутника. — Билеты у тебя?       Билеты, действительно, оказались в руках у Радзинского — плотные глянцевые прямоугольники, украшенные эмблемой в виде миндалевидного глаза, неподвижно глядящего на них синей буквой айн. Правда, показывать их было некому — вошли они совершенно беспрепятственно.       Внутри не было привычного тесного коридора и бесконечных дверей — просторный светлый зал, с большим круглым столом посередине.       Едва они вошли, навстречу им двинулись люди — знакомые, незнакомые. Фархад Харази, Эльгиз, Мюнцер (?!). Каждый подходил и протягивал цветок — розы, нарциссы, тюльпаны, лилии. Скоро в руках был целый ворох источающих тонкие ароматы цветов. Радзинский ссыпал их на стол и залюбовался: картина не была пёстрой, нежные цвета сочетались так деликатно, что, казалось даже, плавно перетекали друг в друга.       Через некоторое время Радзинский поймал себя на том, что рассматривает уже огромную столешницу, узор которой образован сплетением стилизованных цветов, стеблей и листьев. Ему ужасно захотелось как-то гармонизировать этот восхитительный хаос. Радзинский потянул светящиеся нити и принялся сплетать огромное полотно — голубой ковёр с золотыми цветами. В центре ковра ласково сияло солнце. Солнце мира. Это его золотые лучи сплетались в затейливый орнамент. Это от него живительный огонь бежал по этим линиям, как кровь по венам, заставляя вспыхивать каждый цветок его естественными красками.       — Это так прекрасно, что слов не хватает…       Аверин, оказывается, стоял рядом и, не отрываясь, смотрел, как работает Радзинский. По щекам его катились слёзы.       — Коль, ну что ты, — растерялся Радзинский.       — Ничего, — всхлипнул тот. — Поехали.       Вагон неожиданно дёрнулся, и за окном замелькали дома, деревья. Действительно — поехали…

***

      Вот уж не думал Радзинский, когда ехал сюда, что прощаться будет так тяжело. Что Эльгиз будет выглядеть таким усталым и измотанным. И что немногословный Рафик сделается ещё более молчаливым, чем обычно. И Аверин будет плаксиво кривить губы, и отводить взгляд.       В аэропорт их провожали в том же составе, в каком и встречали. Радзинского нагрузили всем тем, что в Москве достать было практически невозможно. Он вёз с собой несколько банок виноградных листьев (Эльгиз пересыпал их солью и сворачивал в тугие рулетики — потом нужно было только залить их кипятком, промыть и можно делать долму). Увесистый пакет белого бакинского изюма, нут, специи, кунжут, грецкие орехи, огромный кусок пахлавы — короче, понадобилась ещё одна спортивная сумка.       — Как смогу — приеду, — сдержанно кивал Эльгиз.       — А как же — лето, отпуск? — пытался беззаботно улыбнуться Радзинский.       — Я учителя не могу сейчас оставить — возраст… — опускал глаза Эльгиз.       — Сколько ему?       — Восемьдесят пять.       — Сколько?!       И в салоне самолёта не было приятного предвкушения предстоящего возвращения домой. И Аверин — такой печальный, даже чёлка поникла.       — Кеш, ну почему жизнь такая грустная штука?       — Могу тебя пощекотать — тебе сразу станет веселее, — хмыкнул Радзинский. Ему мучительно хотелось закурить, и эти страдания несколько отвлекали от скорбных мыслей.       — А других способов ты не знаешь? — Аверин уже изо всех сил пытался сдержать улыбку. — Боюсь, пассажиры неправильно нас поймут.       — Других? — Радзинский задумался, потом вытянул из воздуха несколько нитей и ловко сплёл бабочку. Она взмахнула своими радужными крыльями, вспорхнула с широкой ладони Радзинского и села Аверину на грудь — прямо напротив сердца.       — Спасибо, — Аверин растроганно прикоснулся к подарку кончиками пальцев, и они окрасились разноцветной пыльцой. — Я бы тебя поцеловал…       — Но пассажиры неправильно поймут, — расхохотался Радзинский.       Ох, уж эти пассажиры…