Французский бульдог

В один из вечеров заявляется Оикава. Долго и хмуро курит из кухонного окна. Молча пьет чай, пока Кенма лениво ковыряется в телефоне. Бросает взгляды на разложенные на столе эскизы Акааши. Проливает кипяток себе на колено. Раздраженно матерится. Оикава изломан под неправильным углом. Будто его шили очень старательно. Только тупой иглой. Черными нитками по некогда белому. Снаружи. Акааши смотрит на него с сожалением. Кенма не отрывается от телефона. Он помнит Оикаву по старшей школе и совместным играм. Сияющего радостью и довольством Оикаву с блестящими волосами и живыми глазами. Оикаву, перед которым весь мир был открыт, и все было возможно. Куроо говорит, их недоотношения с Иваидзуми его ломают. Оикава повзрослел, смотреть стал жестче. Курить начал. Отказываться так и не научился. Кенме хочется спросить, в чем дело, но у него не хватает духа. Как обычно, в общем-то. Перед Оикавой собственные трудности кажутся мелочами. Создается ощущение, что у Кенмы или Акааши есть в жизни проблемы. У Оикавы жизнь и есть проблема. Его затягивает на дно чем дальше, тем больше, и никто из них не может помочь, потому что, чтоб его, Оикава сам на это подписался. Собственной кровью. С садистским удовольствием. — Чертов пес, — шипит тот, закуривая еще одну. — Кто меня только за язык тянул просить. — Французский бульдог, вообще-то, — обращается он к Акааши. Акааши поднимает на него глаза. Молчит. Слушает. — Знаешь, кривоногая такая псина. Что плохого в собаках? Он их просто ненавидит. Прямо как меня. Оикава откидывается затылком к стеклу, со смаком затягивается. Глаза прикрывает. Он похож на птицу с подрезанными крыльями. У него в размахе было когда-то метра три, которые он променял на землю и необходимость пресмыкаться и мириться. По добровольному согласию, конечно. — Как ни посмотри, я ему жизнь ломаю, — со смешком в голосе говорит. — У него когда аргументы против кончились, он полез в интернет. Тоору едко смеется, и Кенма от этого смеха каменеет спиной. Оикава отпивает большим глотком из чашки, не обращая внимания на чаинки, прилипшие к нижней губе. На его лице появляется отвращение, прорисовывается на заострившихся чертах, залегает в морщинках вокруг глаз и на лбу. Он кажется почти постаревшим. Медленно ведет плечами, будто бы стряхивая тяжесть лишних лет. — А там написано, что у этих с родами проблемы. Он вдруг поворачивается к Кенме и сверлит его прямым взглядом сквозь упавшую на глаза челку. Кенма снова утыкается в телефон. Оикава поднимает сигарету в поэтичном жесте и заходится то ли хриплым смехом, то ли надсадным кашлем. — Вот так все просто. Кому нужен тот, кто не может родить. Он внезапно кажется очень маленьким и жалким, весь ссутуливается, будто складывается пополам. Кенма почти видит в воздухе серые сгустки его большого отчаяния. Они нависают над Оикавой, делают воздух тяжелым, давят на плечи. Оикава сгибается под их весом. Он прячет лицо в ладонях и стыдливо плачет, приваливаясь боком к подоконнику. Тихо скулит, как побитая дворняга в темной подворотне. Кенма замечает синяк на его шее возле выступающего позвонка. Акааши длинно вздыхает, но ничего не говорит, снова склоняется над эскизами. Когда приходит Иваизуми, Оикава закрывается в ванной. Истерично хохочет из-за двери, пока Акааши через вентиляцию из туалета пытается уговорить его выйти. Потом они дерутся в коридоре. Иваизуми чуть не вырывает с корнем прибитую к стене планку с крючками для одежды. Оикава кроет его благим матом. Рот не закрывает ни на секунду. Они дерутся по-настоящему, со всей силы пробивают кулаками, вымещая всю накопившуюся злость и обиду. Когда поток ненависти иссякает, Оикава садится, приваливается к стене и опускает голову на скрещенные руки. То, что никого из них не убило в шестнадцать, убивает его сейчас. И заражает всех в радиусе трехсот метров. В их случае это не лечится. Ни у кого из них. Остается смириться и продолжать жить, будто так и надо. Будто не больно. Будто не очень-то и хотелось. — Навыбирали мы себе дерьма, — шепчет Оикава, — вот и расхлебываем теперь. Иваизуми нерешительно покачивается над ним. Потом уходит в кухню. Тихо о чем-то говорит с Акааши, возвращается. На Иваизуми смотреть больно. Кенма думает, Иваизуми какое-то очень земное животное, которое изо всех сил пытается понять, что значит лишиться возможности летать. Лезет повыше в надежде, что крылья до земли отрастут. И разбивается раз за разом. В этой квартире слишком много трагедий на душу населения. Иваизуми чешет затылок, касается наливающегося синяка на скуле. Тянет Оикаву за руку. Они в полутемном коридоре шнуруют кроссовки, тихо извиняются перед Акааши. Побитые и жалкие. Оикава в модной кожаной куртке — последний шик сезона, и она создает ужасающий контраст с его пустым взглядом. Иваизуми в спортивной ветровке, сутулится, будто пытается казаться меньше. Топчется на месте, пока Оикава оттряхивает налипшую на брюки пыль. Потом вдруг бросает: — Питомник сегодня до семи, — и выходит. Оикава смотрит на Акааши обалдевшими глазами. Его лицо внезапно сморщивается, губы кривятся, будто он снова хочет плакать. Он прячет глаза в сгибе локтя и выходит следом.