Второй шанс

Отрывки из дневника Томаса Гамильтона [10 июня 1715 года] Головные боли усиливаются. Думаю, виной тому непрекращающаяся жара и влажность, от которой легкие кажутся заполненными водой и дышать становится почти невозможно. Всего несколько недель в этой парной, и я уже мечтаю о столь нелюбимой мной сырости Лондона и пронизывающих ветрах Амстердама. Доктор Авертон, однако, убежден в том, что мои мигрени носят характер душевного недуга, и настаивает на ведении подобного рода записей. Душа моя, я уверен, в абсолютном порядке, но до тех пор, пока я нахожусь здесь, а не в Бетлемской лечебнице, жаловаться на его методы я не намерен. Кашель, который я заполучил, находясь там, становится все более удушающим по мере того, как усиливается жара, потому большую часть времени я провожу в доме, скрываясь от ее губительного воздействия. В остальном, мое состояние можно назвать куда более благополучным, чем было по приезде. Эшфорды приняли меня со всем подобающим почтением, хотя и не осведомлены о моем настоящем имени и положении – их отношением я обязан доверию, которое они оказывают Питеру, а вместе с ним и мне. Они ежедневно осведомляются о моем здоровье и не настаивают на соблюдении церемоний, которыми обременены остальные, - иногда я целые дни провожу на веранде с книгой, не спускаясь к ужину, и никто, кроме прислуги не тревожит меня. Большую часть времени я посвящаю размышлениям и борьбе с собственным телом, которое уничижает все мои попытки вернуть себе независимость. Я убежден, что забота обо мне помогает Питеру справиться с непрестанно гнетущим его чувством вины, и безмерно благодарен за помощь, которую он мне оказывает, но беспомощность оказалась испытанием, к которому я, как выяснилось, был не готов. [15 июня 1715 года] Ночью прошел дождь, и утром я имел редкую возможность вдохнуть полной грудью. Не знаю, сколько я просидел у открытого окна, но свежий прохладный воздух оказался для моих легких так же губителен, как и жара. Постоянный кашель вытягивает из меня все силы, и хотя головные боли почти не беспокоят, я ощущаю себя абсолютно разбитым и не способным к длительным рассуждениям. Это удручает меня, так как возможность размышлять в данный момент одно из немногих доступных мне занятий. Вчера меня навещала миссис Эшфорд. Из ее откровенного наряда и весьма двусмысленных намеков я сделал вывод, что на этот раз Питер сохранил подробности моей личной жизни в тайне. Я радовался бы этому факту, не ставь он меня в такое щепетильное положение. Пока я могу оправдать нежелание составить с этой женщиной более близкое знакомство своей болезнью, но боюсь, стоит мне пойти проявить хоть малейшие признаки выздоровления, и эта неловкая ситуация повторится. Думаю, стоит обсудить это с Питером – он лучше знает эту семью и может подсказать наименее неприятное для всех сторон решение. [30 июня 1715 года] Мое состояние становится все более непредсказуемым – один день я могу провести в полном беспамятстве и бреду, в другой чувствую себя настолько хорошо, что могу спуститься к ужину и провести несколько приятных часов, беседуя с мистером Эшфордом. Объяснить это с точки зрения разума я не могу, и хотя доктор Авертон считает это последствиями длительного пребывания в лечебнице, я склонен думать, что он скорее гадает, чем действительно основывается на моих симптомах. Так как местная библиотека не слишком велика, беседы с мистером Эшфордом внесли приятное разнообразие в мой вынужденный досуг. Он оказался человеком широких взглядов, весьма просвещенным в различных областях. Его точка зрения на некоторые аспекты общественного порядка заставила меня проникнуться к нему уважением, и хотя ему не хватает стойкости в споре, я нашел его интересным собеседником и приятным человеком. Он сообщил мне, что визит Питера, которого я жду уже пару недель, откладывается в связи с тем, что на днях тот ждет возвращения дочери из Лондона. Я помню эту юную леди – кажется, ее звали Абигейл – Миранда очень любила ее… [10 июля 1715 года] Питер, прибытия которого мы ждали накануне, вновь сообщил письмом, что не может нас навестить. События, вынуждающие «поступить столь невежливо», вполне его оправдывают – корабль, который тайно должен был доставить его дочь домой, подвергся нападению пиратов. Абигейл похищена – остается надеяться, что с целью выкупа, а не личной мести, мотивов для которой вполне достаточно. И хотя моя вера в Бога и в человечество находится в куда более шатком положении, чем прежде, я все равно молюсь за ее благополучие. В большей степени я опасаюсь не за ее жизнь, а за те зверства, которые они могут сотворить с невинной девушкой. Страшно представить, какие страдания могут выпасть на ее долю. [без даты] Он жив. А она мертва… снова. Эти мысли разрывают меня на части. Я до дрожи боюсь поверить, что Господь вернул мне хоть одного из них. Слишком хорошо я помню те чувства, которые обуревали меня, когда Питер сообщил мне, что они погибли. Впервые в жизни я могу понять людей, испытывающих непреодолимую тягу к убийству. Если и есть человек, заляпанный предательством и ложью больше, чем Питер Эш, мое воображение слишком ничтожно, чтобы его представить. Я мог бы простить многое. Я уже прощал его прежде – за годы и здоровье, потерянные в прибежище неугодных и сумасшедших, за выжигающее чувство вины и потери, которые мне пришлось в нем пережить, за отчаяние, ненависть и потерю веры, которые принесла мне сначала весть об их смерти, а затем о его предательстве. Не знаю, смог бы я простить и это, даже знай, что им руководил страх за дочь или слабость духа, но он забрал ее у меня – еще раз, а теперь собирается забрать и его тоже, и простить подобное мне точно не достанет сил.