Freedom

      В салоне БМВ пахнет кожей, раскаленной сталью, машинным маслом (от Адама), свежескошенной травой (от Ронана) и самшитом (от них обоих). В салоне БМВ относительно темно, относительно тихо и относительно спокойно. Непривычно.       Ронан ведет. Рука на руле, сверху, костяшки белеют под кожей. Рука на коробке передач, тоже сверху, пальцы темные от тени.       Адам думает. Взгляд немигающий, складка между бровей, пальцы беспокойно перебирают по колену, подергивая складки на ткани.       Трасса кажется бесконечной. Ровная антрацитовая линия с желтовато-белой разметкой и неказистыми насаждениями по бокам. Трасса – отличная визуализация мыслей Адама: ровных, темных и достаточно уродливых, чтобы их можно было назвать мусором в его голове. Адам отбивает по колену «Полет валькирий» двигая рукой вперед и назад.       Если Кейбсвотер – греза Ронана, то можно ли сказать, что в какой-то мере Адам принадлежит Ронану?       Не то чтобы его это волнует. Его это очень волнует. Серьезно.       Если бы Адам Периш родился в 1775, он бы встал на сторону революционеров.       Просто потому, что ему нравится слово «независимость». И «воля». И «свобода».       Адам Периш очень сильный и очень независимый. И он бы предпочел, чтобы этот факт оставался неизменным.       ― Ронан, ― говорит Адам, когда двигатель БМВ начинает звучать слишком громко, а мелькающий в окнах фонарный свет превращается в видимость безумной светомузыки. Ронан не слышит. Или делает вид, что не слышит.       ― Ронан Линч, ― Адам не повышает голоса, но меняет интонацию. Его голос – почти голос Гэнси в подземной долине костей. «Почти» потому что это не приказ, а убедительная просьба. Что-то вроде: «будь так добр, не вжимай педаль газа в пол». Что-то вроде: «прислушайся ко мне».       Ронан хмыкает, но сбрасывает скорость, притормаживая и круто забирая вправо. БМВ съезжает на слабо проторенную колею. Трава шуршит и цепляется за днище машины. Адам морщится и прижимается виском к холодному стеклу.       Ронан просто пригласил его прокатиться. Адам просто согласился. Стоит учитывать то, что в последнее время слово «просто» в Генриетте может скрывать за собой куда больше. Адам всегда помнит об этом, но все так же отбивает дробь по колену, смотрит в темноту за окном и дышит необычайно свободно. Как и всегда, когда он рядом с Ронаном.       В другое время это осознание испугало бы его. Но не сегодня. Не сейчас.       БМВ останавливается. Фигурка ворона на стекле заднего вида раскачивается, как замедляющийся маятник.       ― Адам, ― говорит Ронан, когда Адам начинает напевать чертовых «валькирий» себе под нос, а его взгляд становится туманным и погружающимся вглубь себя. Адам не слышит. Или действительно не слышит, потому что барабанная перепонка в его левом ухе когда-то лопнула, пачкая щеку и шею кровью.       ― Выходи, ― говорит Ронан, сохраняя тон голоса неизменным. Может потому, что он слишком уважает собственную индивидуальность, или потому, что воскресные походы в церковь накрепко вдолбили ему в голову это: «не создай себе кумира». Причина под вопросом, но это срабатывает.       Небо за Генриеттой темно-голубое и серовато-синее, подсвеченное рыжим как зарево светом со стороны города. Небо за Генриеттой испещрено звездами и едва подернуто облаками. Лунный свет очерчивает стебли высокой, колышущейся травы, и подкрашивает в молочно-белый дымку тумана на горизонте. Воздух пахнет влагой и землей. Адам вдыхает глубоко и приподнимает подбородок, чувствуя, как ветер зарывается в его волосы и скользит за воротник, ровно по грани между загорелой и бледноватой кожей.       Ронан обходит БМВ и, сложив руки на груди, крестцом опирается о покатую морду машины, поднимая голову и всматриваясь в небо. Адам встает рядом, обнимая себя руками и едва-едва задевая своим плечом плечо Ронана. Тишина обволакивает и едва ли не впервые не кажется тревожной.       Адам чуть хмурится и надеется на то, что Ронан догадался отключить звук на мобильном. Было бы обидно, если бы ему кто-то позвонил. Не подсчитанная статистика говорит, что не выключенные телефоны в девяноста процентах случаев становятся причиной разрушенной атмосферы и упущенного момента.       Ронан двигается непривычно плавно и привычно быстро. Адам не дергается, но опускает голову, заглядывая в льдисто-голубые глаза. Он старается не думать о том, что руки по обе стороны от него немного похожи на попытку ограничения его свободы. Адам подумал бы именно так, если бы не знал Ронана. Впрочем, он не уверен, что знает Ронана достаточно глубоко, чтобы делать хоть какие-то выводы.       ― Ну и говнюк же ты, Периш, ― выдыхает Ронан и слова молочной дымкой струятся с его губ.       «Не сломай его, Адам».       Адам кладет руку на плечо Ронана ровно в тот момент, когда тот едва откланяется назад, собираясь уйти. Как обычно.       «Я не идиот, Гэнси».       Комплименты Ронана Линча – это нечто.       «Думаю, ты – полная противоположность идиоту».       Прикасаться к Ронану Линчу – это нечто.       Адам сказал бы «неправильно», но это совершенно неподходящее слово, потому что оно может быть воспринято в неверном контексте. Прикасаться к Ронану Линчу – это как прикасаться голыми пальцами к портрету Джоконды и видеть, что смотритель совершенно не против. Прикасаться к Ронану Линчу – это как гладить дикого тигра. Чудо не в том, что он не кусается, а в том, что этот зверь вообще позволил к себе приблизиться.       «Вы – необыкновенные создания».       Адам аккуратно перебирает пальцами по колючей из-за щетины щеке и нечитаемым взглядом наблюдает за тем, как Ронан прикрывает глаза и склоняет голову вбок, щекой прижимаясь к его прохладной ладони.       Они все были необыкновенными, но Ронан – чуть больше.       Адам Периш не льстец, он просто слишком много думает и слишком многое анализирует.       ― Ты полный придурок, Периш, ― хмыкает Ронан и склоняется вперед. Ближе и ближе. Он замирает в сантиметрах от Адама, не прикасаясь к нему, словно случайный контакт может стать началом взрыва сверхновой. Адам точно знает – Ронан не тронет его, пока он не разрешит ему это.       Пальцы Адама на губах Ронана. На его щеке. На его шее.       Проблема Адама Периша в том, что он действительно много думает.       Проблема Ронана Линча в том, что он предпочитает слать все нахер.       Их общая проблема в том, что они необыкновеннейшие из необыкновенных существ.       Адам не знает как это решать. Ронан посылает все это нахер.       «Я думаю, что тут важно быть честным с собой».       Ронан ждет и Адам чувствует, что это дается ему нелегко. Взрывной и порывистый Ронан Линч сочится терпеливостью в ожидании его решения и это, пожалуй, говорит о многом.       Сейчас, смотря в льдистую голубизну чужой радужки, Адам понимает, что задал вопрос неправильно. Он медленно и осторожно перестраивает его.       Даже если Адам в какой-то мере принадлежит Ронану – хочет ли он этого?       Адам знает, что такие ответы не приходят сразу. Адама уже давно тошнит от одолжений, и он хочет быть честен настолько, насколько это вообще возможно.       Ронан Линч совершенно не похож на Блу Сарджент, хотя на самом деле Адам даже не пытался их сравнивать. Ронан Линч и Блу Сарджент, как двустволка и прихотливый цветок – никому бы и в голову не пришло сравнивать что-то настолько разное.       ― Периш, ― на грани слышимости зовет его Ронан и Адам понимает это только по движению его губ.       ― Что ты хочешь? ― вопрос Адама прост настолько же, насколько и сложен. Адам думает, что улыбка Линча – одно из самых искренних проявлений в его жизни.       ― Тако с запеченным лососем и сыром, ― моментально отзывается Ронан и прикрывает правый глаз, усмехаясь на то, как Адам сдвигает брови к переносице. Мало кто любит оголенную честность Ронана Линча. ― И тебя, ― договаривает он и все так же не двигается.       Ронан Линч – космическая пыль в песочных часах мироздания, ведущих отсчет до взрыва. Три, два, один. Цифры на экране замерших часов.       Адам подается вперед на «два».       Пальцы сжимают куртку Ронана на «один».       Мир выцветает до кипельно белого, и пожирает сам себя.       «Ноль».       «Думаю, именно это и я хотел услышать».       Рот Ронана отдает привкусом вишни и сахарной пудры с кексов. Руки Ронана соскальзывают ему на бедра, касаются груди и живота, ложатся на шею. Ронан не давит, только гладит по затылку и делает шаг вперед, прижимаясь грудь к груди.       Адам садится на капот БМВ и закидывает руки на плечи Ронана, сдавливая коленями его бедра и притягивая ближе. Адам Периш говорит: «можно». Адам Периш говорит: «ограничь мою свободу». Адам Периш выдыхает слишком шумно, когда длинные пальцы сдавливают его бок и подхватывают под бедро. Под кожей растекается теплое и вязкое.       «Я не собираюсь дурить ему голову».       Целовать Ронана Линча – это нечто.       Целуя так сдержанно и мягко, Ронан Линч врет впервые за долгое время, потому что Адам точно чувствует страсть и ярость в его крови. Он прикусывает его, скрывая маску. На какую-то секунду Адам чувствует себя человеком, решившим присоединиться к игре в «русскую рулетку» в тот момент, когда курок был спущен уже пять раз, а выстрела так и не прозвучало.       Адам Периш много думает и всегда знает, на что идет.       Когда Ронан сдергивает его с капота БМВ и валит на землю, Адам не удивляется. Он раскрывает ему свои объятия и впивается пальцами в грубую ткань куртки неприлично сильно.       Стебли влажной травы льнут к ним, оплетая запястья и лодыжки, переплетая между собой и притягивая еще ближе. Ронан вплетает пальцы в его волосы и подхватывает под поясницу, прижимая к себе. Ронан целует его до красноты губ и выдыхает ему в шею, прихватывая кожу на ней зубами и сильнее сжимая пальцы в волосах Адама, не позволяя ему дернуться.       Адам гладит его по груди и задирает его футболку, скользя прохладными пальцами по его животу и чувствуя, как в Ронане напрягается каждая мышца. Ронан стонет ему в шею и нависает сверху, жадно рассматривая его лицо.       ― Ты убл… ― окончание фразы тонет в губах Адама, вибрацией растворяется в его ладони прижатой к щеке Ронана. Адаму хочется смеяться от чувства легкости и счастья в его груди.       Они вырываются из пут высокой травы и залезают на заднее сиденье БМВ, где Ронан ложится на Адама, щекой прижимаясь к его груди и пальцами отбивая его сердечный ритм. Ронан расслабленно прикрывает глаза, позволяя Адаму гладить себя по голове и спине. Адам пишет на его коже слово «свобода» и думает о том, что объятия Ронана совершенно не напоминают ему клетку. Объятия Ронана – это простор мира, который деморализует своей необъятностью. Объятия Ронана – это, вполне возможно, тот дом, в который всегда хочется вернуться.       ― Я не шутил на счет тако, ― не без ехидцы улыбаясь, говорит Ронан и прежде чем пересесть на водительское место целует Адама в уголок губ.       ― А на счет другого? ― Адам пересаживается на пассажирское сидение и перетягивает грудь ремнем безопасности.       ― Разве я когда-нибудь врал, Адам?