Паслен

Камень Виндхельма холоден, покрыт нетающим льдом. Ни жару сердца, ни огню очага не заставить холод исчезнуть. В покоях ярла всегда натоплено, но даже там насквозь промерзли внешние стены. Старые стены помнят многое, старые стены забирают и копят тепло, но не могут отдать его живым. Только ледяному ветру. Холодны и суровы далекие небеса. В них нет места ни теплому ветру юга, ни мягкому свету солнца. Лишь далекие звезды, сияющие равнодушным светом Этериуса, могут найти здесь свое место. Снег и лед в Виндхельме везде на камнях и дереве, на земле и в небе. Небо всегда кристально чисто, всегда сияет голубым, как лезвие клинка из зачарованного льда. Глаза ярла Ульфрика голубого цвета, такого же чистого как небо Истмарка. Такого же холодного. Говорят, что душа отражается в глазах. Если это так, то душа Маркратского Медведя – цельный кусок сталгрима. Его речи полны огня, но взгляд его пронзает льдом. Ярл Виндхельма бесстрашен, но ни друг, ни соратник, ни любовница не пользуются его доверием. Он не трус и не ждет яда в вине и удар в спину – потому что видит себя практически всесильным – но вечно держит под подушкой верный кинжал. – Ты слишком крепко спишь для предателя и убийцы. Тихий шепот на грани слуха приятен, но от него несет смертью и, возможно, угрозой. У ярла чуткий слух и развитое предчувствие – он просыпается и резко кидает кинжал на слух. И впервые промахивается. Глаза плохо привыкли к темноте, но на фоне неяркого света лун заметна черная тень, бледное пятно лица и блестящие угольно-черные глаза. – Кто ты? Тень открывает рот, чтобы ответить, но ярл не желает медлить. Он достаточно проснулся, чтобы наделить голос силой. Чужак с тихим, леденящим душу смехом мгновенно исчезает в распахнутом окне. Ульфрик засыпает спокойно, лишь под утро заметив оставленный на окне цветок паслена и иней на том месте, где стоял ночной гость. Скайрим не место для праздных прогулок, а война не время для праздной охоты. Но отказать себе в этом развлечении ярл не может. Его верные воины следуют за ним след в след, его свора охотничьих псов роет носами снег, скалится, задирая морды и срываясь в бег. Большерогий олень, заметив погоню, закинул голову назад, понесся по сугробам снега, по покрытым льдом камням. Добрые кони переходят на галоп, прижав к голове мягкие уши. Ледяная крошка разлетается из под ног, ледяной ветер бьет в лицо, уносит прочь все – только бег, только ветер, только цепочка крови добычи впереди. Внезапно исчезает все: и лай своры, и звук охотничьего рога, и ржанье разгоряченных коней. Исчезает небо, исчезает время, остается лишь дорога, ветер и лед. И Ульфрик сам как лед и ветер, он мчится и мчится под звон капели и нежный аромат паслена. Конец дороги близок, но на грани зрения мелькает черная тень, и Буревестник падает во тьму. – Мой ярл, вы в порядке? Ульфрик ничего не видит и слышит как будто из-под воды, но может различить голос Галмара. Каменный Кулак звучит слишком взволновано, слишком непривычно, но это именно он, Буревестник уверен. Он распахивает глаза и пытается сесть – и мир тут же встает с ног на голову, рассыпается искрами от костра, пляшет и взрывается иглами боли и запахом смутно-знакомых трав. Искры кружатся, складываются в витражный узор. Вновь появляются деревья и снег, смутные тени складываются в лошадей, псов и людей. Ярл вновь может различить лица, услышать голоса. Новая попытка сесть венчается успехом, и Ульфрик Буревестник медленно крутит головой, похожий как никогда на хищную птицу, что осматривает свои владения. Он видит запорошенного снегом Галмара рядом с собой, видит Ралофа и Гуньяра возле костра, узнает по спинам и теням своих товарищей. Он мог бы любого из них назвать по именам... Вот только в небольшом отряде появился отчего-то лишний. У него другая броня, и кожа куда темнее, чем у любого норда, и манера держаться и говорить тоже совсем не нордская. Он сидит к ярлу боком, но Ульфрику достаточно лишь тихого звучания голоса, смешанного с треском костра, достаточно взгляда в угольно-черный глаз, чтобы узнать. Чужак замечает на себе чужой взгляд, лениво оборачивается и смотрит прямо на Буревестника, ломано усмехаясь уголками губ. И от этого насмешливо-ленивого взгляда, от этой усмешки Ульфрику, бесстрашному герою битв, становится не по себе. Язык слушается плохо, воздух царапает горло, слипшиеся сухие губы с трудом размыкаются. Даэдров имперец – или бретонец, кто их разберет – смотрит все так же сквозь Ульфрика, но кажется, будто прямо в душу. Ярл говорит и сам удивляется тому, как тихо и хрипло звучит красивый – даже с изувеченными ту'умом связками – звучный голос. – Кто это, Галмар? Буревестнику не надо смотреть на старого друга, чтобы видеть, как он презрительно морщит нос и хмурится. Тот, как обычно, резко выплевывает каждое слово... но все же как-то неохотно и будто бы неуверенно. – Не знаю, кто этот даэдров имперец. Назвался Люсьеном. Сказал, что случайно проходил мимо. Брешет или нет, не знаю. – Шпион? Ульфрик скосил взгляд на соратника и более изучающе посмотрел на имперца. Тот вновь переключился на Братьев Бури и молча слушал солдатские байки. Каменный Кулак сплюнул в сторону. – А пес его разберет. Говорит, что наемник. В застенки бы его, да на плаху, если ты меня спросишь. Но... – Но? – Спас он тебя, ярл. Конь твой испугался чего-то, да понес к обрыву. А тут этот. Он тебя остановить пытался и остановил... – Но великий ярл не удержался в седле и полетел на камни. По счастливой случайности, ударился не смертельно, и его получилось вытащить. Ульфрик резко – слишком уж резко – повернулся в сторону говорящего. Он не заметил ни единого движения Люсьена, упустил тот момент, когда имперец оказался совсем рядом. Искры вновь заплясали перед глазами, но Буревестник не подал виду. Люсьен сощурил темные глаза, но ничего не сказал про неестественно бледного Ульфрика с расфокусированным затуманенным взглядом. – Я – Люсьен Лашанс, но, боюсь, мое имя вам ничего не скажет. – Лашанс почтительно – или насмешливо, кто его знает – кивнул головой. – Будем знакомы, ярл... Нет, Верховный Король Ульфрик. И посмотрел прямо Ульфрику в глаза – ярл готов был поклясться, что в черных глазах имперца мелькнуло что-то нехорошее... Кто-то лояльный империи – Буревестник не запоминал имена предателей и тех, кто позорит Скайрим – написал в своей книге, про подавление Ульфриком мятежа в Маркрате, что ярл Виндхельма не знает слово "нет". Это было, в целом, правдой. Ульфрик хотел учиться у Седобородых – и он учился. Он хотел уйти от них – и он ушел. Ульфрик привык к тому, что он всегда получает то, что он хочет. Сейчас он хотел – помимо победы для себя и своих сторонников, конечно – одного необычного имперца. Люсьен был необычен. Он отличался от других жителей Сиродила. Не только нелояльностью к Империи, но и взглядом на многие вещи. Он был старше Ульфрика лет на пять или около того, но иногда в его взгляде мелькало что-то... Что-то. Древнее и опасное. Лашанс говорил, что много видел и много где был, и Ульфрик охотно верил. Он мог внезапно появиться практически из воздуха и так же внезапно исчезнуть. Иногда он приходил по ночам прямо в покои ярла, незамеченный никем и никем не остановленный, и подолгу сидел на краю кровати, разглядывая Буревестника. Иногда он рассказывал странные истории или вовсе говорил непонятными загадками, не все из которых Ульфрик смог разгадать – несмотря на то, что считал себя весьма образованным человеком. Он сводил ярла с ума взглядами и мимолетными касаниями тонких мозолистых пальцев, завораживал шепотом и движениями, дурманил хлеще меда чистым – будто только с улицы – запахом паслена и льда. Люсьен казался Ульфрику духом, посланцем Обливиона, Принцем даэдра, в конце концов, но он определенно был живым человеком. Пусть и с вечно прохладной кожей и взглядом, пробирающим до костей. Ульфрик полулежал на собственной кровати и читал в дрожащем свете факелов. Свет лун проходил через запертое, вновь отчего-то покрывшееся инеем окно, серебрил потусторонним светом силуэт Люсьена, положившего голову ярлу на живот. Лашанс думал о чем-то своем, едва заметно шевелил губами и смотрел сквозь потолок, не замечая ничего – ни пристальных взглядов Буревестника, ни его ленивых собственнических прикосновений к коротко остриженным черным волосам. – Ты знаешь историю Мотье... – Люсьен ненавязчиво отстранился от ярловой руки, мазнув по шершавым пальцам жесткими губами и продолжил, – Нет, не думаю. Мой король вряд ли интересуется тем, что произошло давным-давно по ту сторону закона в Чейдинхоле. Ульфрик оторвался от книги и посмотрел в хитрющие глаза имперца. Ярлу нравился голос Лашанса и то, что он всегда, несмотря ни на что, говорил, если ему было что сказать. А ему всегда было что сказать. – Позволь, угадаю – история любви, верности и предательства, которую по каким-то причинам не записали в ряд романтических баллад? Лашанс ломано улыбнулся уголком губ и расхохотался. – В целом, да. Никогда не доверяй бретонцам и женщинам. Любым, Ульфрик. Даже если... Нет, особенно, если они кажутся тебе безобидными. Ульфрик снова, несмотря на вялый протест, положил ладонь на чужую голову, легко поглаживая. Впрочем, как оказалось, протест был скорее для виду. – Люсьен, иногда ты так говоришь, как будто я несмышленое дитя. Как будто я не могу защитить свою жиз... – То-то любой может беспрепятственно попасть в дворец, а я – в твои покои. Ярл тихо рассмеялся, а Люсьен снова затих, задумавшись. Иногда Ульфрику хотелось хоть ненадолго узнать, о чем имперец так увлеченно думает. Но это было невозможно, и Буревестник был этому иногда рад. – Убей мать мальчика, и месть пробудится в душе сына... – Люсьен заговорил вновь, слишком тихо и будто бы сам с собой. А затем резко поднялся и навис над Ульфриком, пристально смотря своими угольными глазами. – А сколько матерей убито по твоему приказу, главный ярл Скайрима? И сколько еще отправится в Пустоту по твоему приказу... – Я сражаюсь потому что должен сражаться. Жертвы будут всегда. Мы оба это знаем. Ульфрик посмотрел на Люсьена сверху вниз и, отложив книгу, обнял рукой за шею, властно притягивая к себе ближе. Наемник хмыкнул и склонился еще ниже, практически касаясь губами губ. – Однажды, сыновья вырастут. Клинка под подушкой не хватит на то, чтобы добить тех, кого ты упустил. Не хватит топоров и мечей стражи, не хватит отравленного вина. И однажды, кинжал смазанный соком паслена пронзит твое сердце. Люсьен был слишком близко. От холодной обычно кожи шло едва различимое тепло, сильно пахнуло морозными травами, среди ароматов которых Ульфрик различил проклятый паслен, цветы которого Люсьен всегда оставлял перед уходом. Ярл судорожно облизнул пересохшие разом губы и надменно посмотрел на наемника. – Возможно. Ты хотел сказать возможно. Люсьен ничего не отвечает и прикрывает глаза, будто бы соглашаясь и тут же касается губами губ. Тихо усмехается и снова целует, теперь уже по настоящему, напирая и властно проникая языком в рот. Язык у Люсьена едва теплый, не имеет привкуса ядовитых трав. Ульфрик обнимает его за шею второй рукой, не столько для того чтобы удержать, сколько ради опоры. Лашанс отстранянется – не намного, но достаточно, чтобы заглянуть в льдистые глаза – и тут же прижимает сползшего с подушек ярла к кровати. Опускается на локти, практически ложась на партнера, и трется гладко выбритой щекой о светлую бороду Ульфрика, касается носом взмокшего отчего-то виска и целует холодный кончик уха. Голос Буревестника, обычно звучный и глубокий, сбивается в сиплый, но не менее властный шепот. – Я тебя хочу. Люсьен смотрит в расширившиеся зрачки ярла и тонко улыбается своей ломанной однобокой улыбкой. – Я знаю. И медленными, но точными движениями развязывает завязки богатых одежд ярла. У Люсьена ловкие тонкие пальцы – куда там загрубевшим пальцам воина, привыкшего к тяжести полноценного меча, а не смазанного ядом кинжала – и Ульфрик отчего-то не хочет знать, почему в каждом движении наемника сквозит опыт. Совсем не тот опыт, который имеет обычный наемник. Ульфрик действительно не хочет это знать – ему куда больше нравится думать, что Лашанс принадлежит только ему одному – но он весьма благодарен своим возможным конкурентам и конкуренткам за то, что не приходится долго ждать. Длинный теплый халат из богатой ткани быстро спадает с исчерченных шрамами плеч, и Буревестник слегка приподнимается, чтобы имперец смог вытащить и отбросить мешающие тряпки. Халат небрежно отбрасывается в сторону, и вслед за ним летит темная рубашка Люсьена. Он усмехается, ловя на себе голодный взгляд и снова целует обветренные губы, держа свой вес на одной руке и развязывая другой завязки собственных штанов. Люсьен шипит и отстраняется, тихо ругаясь, кажется, на данмерисе, и пытается снять без рук штаны. Штаны мешаются, ноги в них путаются, и Ульфрик с тихим смешком помогает в этой борьбе партнеру рукой, заодно оглаживая его бедро. Лашанс снова ругается сквозь зубы, но как-то совсем не зло и даже благодарно, и победно откидывает лишний элемент одежды прочь. Белье – и его, и Ульфрика – бережно складывается под подушку к кинжалу. Наемник грациозно стекает с кровати на ледяной пол и, ничуть ни поморщившись, подходит к своей котомке. Ульфрик пытается рассмотреть, что именно он достал, по запаху узнает лавандовое масло и ухмыляется. Люсьен, в мгновение ока оказавшись возле Ульфрика, налетает на приподнявшегося было норда, прижимая к кровати и зарываясь пальцами в светлые волосы на его груди. Тихо зарычав, хищно сверкнул черными глазами и прижался губами к плечу, тут же впиваясь в него зубами. Наваливается всем телом, трется полувозбужденным членом о член и слегка сдавливает ладонью чужую шею, со странной нежностью поглаживая большим пальцем ходящий судорожно кадык. Разжимает зубы и задумчиво проводит языком по месту укуса, чуть морщась от соленого привкуса пота, и смазанно целует в щеку. Ульфрик рвано выдыхает и кладет одну руку на спину Люсьена, а вторую на свою шею, поверх его руки. Указательный палец мягко оглаживает сбитые неоднократно костяшки Лашанса, отросшие ногти царапают слегка кожу. Другая рука проминает слегка выступающий позвоночник, и имперец тихо и довольно шипит, прогибаясь под чужой рукой. Раньше Ульфрика удивляли эти тихие, но искренние шипение и сбитые выдохи привыкшего жить в тишине человека, вместо стонов различной громкости и развязности. Теперь не удивляют. Люсьен вновь потерся пахом о пах и, ненавязчиво перекатывая между пальцами свободной – почти – руки пузырек масла, тихо прошипел что-то на ухо. Уловивший непривычный вопрос – "Кто сверху?" – Ульфрик задумался. Иногда Люсьен сам позволял завалить себя на теплые шкуры, иногда Буревестник просто так поступался гордостью ярла и сына Скайрима. В большинстве случаев они дрались друг с другом за главенство, кусаясь, рыча и вдавливая друг друга во всяческие поверхности, не всегда, к слову, горизонтальные. Но не сегодня. Морозный воздух с привычным уже запахом паслена отчего-то горчил. Гордый ярл понимал гордость воина, пусть и наемного, и не хотел сегодня давить, принуждая Люсьена раздвинуть ноги – самому же Люсьену было откровенно лень возиться с упрямым нордом и обхаживать его, точно девицу. Ульфрик ничего не сказал, и Лашанс, истолковав его молчание по-своему, быстрым движением открыл бутылек, неосторожно выливая на руку почти все масло, и проливая почти столько же на пол – одной рукой это делать все же неудобно – и, поставив почти пустую склянку на пол, слегка приподнялся, просовывая между двумя телами руку. Ладонь мягко, но плотно обхватила оба члена и задвигалась вверх-вниз настолько, насколько это было возможно в настолько ограниченном пространстве. У Люсьена было много талантов. Его руки так же умело обращались со ступкой, изготавливая смертоносные яды и спасительные зелья, как и с кинжалом или коротким мечом. Он умел взламывать замки и вскрывать письма, подделывать почерки и заниматься другой мелкой и кропотливой работой. И не было ничего удивительного в том, что убийца и отравитель, пользующийся вниманием многих дам и немногих мужчин, этим самым рукам мог найти... иное применение. Сжимая и почти разжимая ладонь, пробегаясь пальцами по горячей плоти, изредка оглаживая большим пальцем головки – так же нежно, как совсем недавно оглаживал кадык – он медленно и верно доводил себя и партнера до оргазма, не забывая целовать его и уделять внимание другим местам, ловя чужие поцелуи и грубую ласку. Тихие, заглушенные в последний момент стоны Ульфрика мешались с тяжелым дыханием убийцы, жар нордского тела передавался вечно холодной слегка смуглой коже, все движения рук и губ стали резче и быстрее. Буревестник кончил с довольным стоном одновременно с уперавшимся лбом в его плечо Лашансом и властно обнял имперца, крепко прижимая к себе. И пусть потом будет слегка холодно, и пусть руки будут пахнуть ядовитыми и не очень травами – сейчас ярл Виндхельма не желал ничего делать, не видел необходимости в том, чтобы шевелиться и уж тем более не хотел отпускать от себя Люсьена. А тот не очень-то был и против. Лашанс так и не решился сказать, что ритуальный клинок заказчика уже смазан ядом. Он ушел под утро, забрав все вещи, кроме раздавленного случайно пузырика из-под масла, инея на окнах – хотя Ульфрик не думал, что он появляется из-за Люсьена – и неизменный мастерски срезанный цветок паслена, сок которого мог как убить, так и спасти жизнь. И ярлу Виндхельма нестерпимо хотелось думать, что это обещание новой встречи. Люсьен долго не приходил, а когда приходил, задерживался ненадолго. Ночей близости больше не было, не было и странных бесед. Лишь обмен парой ничего не значащих слов и совсем немного туманных, как прежде, фраз, оброненных не то случайно, не то от скуки. Ульфрик сам не заметил, как стал искать черную тень в толпе, как начал подолгу останавилваться возле лавки алхимика, наслаждаясь запахом паслена, сводящим лично его с ума. Люсьен приходил во снах, сбивчиво шепча странные фразы, строки из забытых давно баллад, незнакомые имена, останавливаясь на полуслове и исчезая в пустоте. Ульфрику казалось, что он сходит с ума. И он в самом деле сходил с ума, опьяненный без меда, одурманеный без яда. Его личный демон, кошмар, яд появлялся на грани слуха и зрения, дразнил изморозью на стеклах и нежными лепестками паслена. Ульфрик в самом деле думал, что сходил с ума. Иначе чем объяснить то, что пробравшийся в его дворец убийца в одежде Темного Братства был не один. Как и чем объяснить, что за чужим плечом стоял Люсьен – его Люсьен – все так же пахнущий льдом и пасленом, но сияющий потусторонним светом. – Я помню Скайрим своей молодости, Слышащий. Чистый лед и алая кровь на снегу. Убийца Темного Братства усменулся почти так же как усмехался Люсьен, только другим уголком губ. Ульфрик замер, едва сдерживая истеричный смех. Все встало на свои места. – Я говорил, что однажды смазанный соком паслена клинок пронзит не только ритуальное сердце. Люсьен неслышно подошел к так и не коронованному Верховному королю и нежно провел по груди полупрозрачными пальцами, замерев там, где быстро и громко билось сердце. В последний раз заглянул в небесно-голубые глаза и занес для удара клинок, ожидая привычный приказ. – Да примет тебя Пустота. Последнее, что чувствует Ульфрик – аромат паслена и голубое сияние льда.