Цейтнот

С тех пор, как он заставил Ванду переехать к ним, Клинту казалось, что его жизнь превратилась в ещё больший ад. Он постоянно пёкся о её состоянии и явно чертовски ей надоедал, но ничего с этим поделать не мог. Он и без того слишком долго стоял в стороне и не решался ничего предпринять, и вот к каким печальным последствиям это привело. Ванда весьма прохладно обвела взглядом домашних и мрачно проигнорировала приветствие Лоры. Лила и Купер, заинтересовавшиеся появлением таинственной гостьи, бесперебойно задавали ей вопросы, пытаясь узнать, кто она такая, и Клинт, заметив, что Ванду это утомляет, пресёк их попытки. Он увёл её наверх, в гостевую комнату, по дороге объясняя, что где находится, но девушка лишь понуро плелась за ним, не выказывая ни недовольств, ни радости. — Здесь ванная комната, — Бартон указал на дверь, когда они вошли в её новую спальню, и Ванда присела на кровать. — Я убрал зеркала, бритвы и остальные острые вещи, которыми ты могла бы… Клинт невольно взглянул на её руки, но она была в рубашке с длинными рукавами, и только неаккуратные торчащие нити выдавали, что под ними. Ванда моргнула и перевела тусклый взгляд на подушки и улеглась на них, по-детски поджав под себя худые ноги. Она устало прикрыла глаза, и Клинт, собиравшийся сказать, что они были бы рады видеть её сегодня на ужине, промолчал, решив, что ей лучше отдохнуть. Он вытащил из-под неё одеяло, но девушка абсолютно никак на это не отреагировала, даже не поморщилась, и укрыл им её. — Я принесу тебе поесть, — сообщил он и, не дождавшись ответа, ушёл, надеясь, что её первая ночь тут пройдёт без происшествий. Утром он обнаружил, что поднос с едой остался нетронутым, а Ванда даже не удосужилась переодеться в пижаму. Она всё ещё была в рубашке и юбке, из-под одеяла выглядывали её ботинки. Клинт с сожалением взглянул на подёрнушийся плёнкой сырный суп, который вчера показался ему весьма вкусным, и присел на кровать. Ванда лежала на животе, зарывшись носом в подушки, и он не мог видеть её лица. — Так нельзя, — прошептал он, тяжело вздохнув. — Я понимаю, ты злишься, ты в отчаянии, но нельзя себя убивать. Доктор сказал, что ты и в больнице ничего не ела. Санитарам пришлось с силой тебя кормить. Я не хочу с тобой так поступать, но, Ванда, хотя бы кусочек. Лора старалась специально для тебя. Ванда молчала, и Клинт опустил свою ладонь на её бок, пытаясь понять, дышит ли она. Дышала. — Через пару часов я принесу тебе обед. Пожалуйста, съешь хоть что-нибудь, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке. «С тобой конечно же не всё в порядке», — растерянно подумал он, пытаясь придумать, что сказать ещё. Ему невероятно трудно было подобрать подходящие слова, и он боялся ошибиться, сделать неверный шаг. Ему казалось, что он танцует на минном поле, и этим полем была Ванда. Клинт ещё немного посидел в надежде, что она всё же скажет ему хоть что-нибудь и, не дождавшись никакой реакции, ушёл. В течение нескольких дней Клинт слабовольно не решался заставить её спуститься вниз и принять участие в совместном ужине. Он понимал, что ей бы не хотелось, чтобы кто-то задавал вопросы, в особенности его любопытные дети, которые и так постоянно интересовались у него, зачем к ним приехала эта странная девушка. Она ни разу за это время не притронулась к еде, не съела даже куска сэндвича, что Лора так заботливо порезала на треугольники. Не пила ни сока, ни кофе, ни чая. Бартон с ужасом понимал, что ложки остаются на тех же местах, куда он их и положил. Он постоянно говорил ей, что так больше продолжаться не может, что она обязана есть, чтобы окончательно не загнуться. Пытался заставить её взглянуть на себя, чтобы увидеть, насколько она исхудала, но Ванда прятала голову под одеялом, скрываясь от его назойливого голоса. Несколько раз он старался вытащить её из постели, срывал с неё одеяло, хватал за плечи, чтобы она хоть привстала, и в такие моменты ему казалось, что он играет с большой хрустальной куклой. Она нехотя вставала, смотрела сквозь него неживым взглядом, и Клинт, всматриваясь в её некогда яркие зелёные глаза, видел, что она высыхает. Как цветок, который добровольно отказался от жизни. У неё потускнели и стали выпадать волосы, кожа была невероятно бледной, почти прозрачной, и на веках теперь так некрасиво проступали синие тонкие вены. В комнате всегда было невероятно душно, и он открывал настежь окна, надеясь, что прохладный свежий воздух пробудит в ней желание хотя бы подойти к подоконнику. На улице раздавались весёлые голоса его детей, обиженный крик Лилы, когда Купер, заигравшись, толкал её на траву. Он слышал строгий голос жены, просящий сына больше не дразнить сестру, и губы невольно растягивались в улыбке. А Ванда грустно глядела в потолок и молчала. Бартон уже и забыл, как мелодично звучит её голос. — Тебе надо менять повязки, — напоминал он ей, но каждый раз, когда пытался дотронуться до её рук, она укутывалась в одеяло и пряталась от него. Он мог часами сидеть рядом с ней, трусливо молчать, и наблюдать за тем, как она дышит, изредка высовывая нос из-под одеяла. Под ним, слишком тёплым для такой погоды, было душно, но Ванда стоически терпела. Пару раз Клинт всё же срывался и пытался насильно её покормить, но девушка так странно на него смотрела, так презрительно и злобно, что он опускал руки и начинал жалеть, что не оставил её в клинике. Сейчас бы за ней смотрели доктора и она была бы их головной болью, а не его. Но слово, данное покойному Пьетро, обжигало его похлеще раскалённой кочерги. Однажды, стоя над кроваткой спящего Нейта, он попросил у Пьетро прощения за то, что не может помочь его сестре. — Я не был достоин, — шептал он про себя, понимая, что, если бы он тогда умер, Ванда была бы счастлива. Он просто не понимал, чем заслужил такое. Почему именно за него должен был отдать свою жизнь этот ещё совсем юный парнишка, у которого всё было впереди. Иногда он злился на Пьетро за то, что тот оставил Ванду одну. Злился, что из-за него она теперь гасла прямо на глазах, не в силах обратиться к кому-нибудь за помощью. Но больше всего Клинт злился на самого себя. Он должен был как-то растормошить вялую Ванду, должен был сказать ей нечто такое, что волшебным образом вернуло бы её к жизни, но слов не находилось. Если бы он тогда не провёл с ней нравоучительную беседу, если бы пошёл у неё на поводу, оставил бы там, в заброшенном доме, а потом сказал бы Пьетро… История не знает сослагательного наклонения, но от этого было не легче. Клинт не понимал, что делать со своей виной. Однажды он взял первую попавшуюся детскую книжку, которую читал ещё совсем маленькой дочке, и явился к Ванде. К тарелке с пюре и жареной курицей даже не притрагивались, и Клинт долго стоял и смотрел на цветастое оранжевое одеяло, под которым лежала Ванда. — Я не понимаю, ты спишь или просто лежишь, — наконец прошептал он и присел на кровать, включая в комнате лишь небольшую лампу, чтобы был хоть какой-то свет. — Дети интересовались, когда ты выйдешь из своей берлоги и поиграешь с ними. Я конечно понимаю, что ты уже взрослая и тебе будет с ними скучно, но… Они могли бы сводить тебя на озеро, а Лила — поделиться качелями. Лора бы очень хотела поболтать с тобой, научить готовить фирменный пирог с вишней. Если тебе интересно. Клинт тяжко вздохнул, прекрасно видя, что его слова никак не влияют на Ванду. Словно об стенку горох, но верил, что, если с ней общаться, то период реабилитации сократится. — Сколько дней ты не ходила в душ? Чистила ли ты зубы? Ванда, я понимаю, тебе трудно… Хотя нет, наверное, я не понимаю. Он немного помолчал и в свете не слишком яркой лампы заметил, что Ванда лежит с открытыми глазами и внимательно его слушает. По крайне мере в это хотелось верить. Тогда Клинт открыл книжку и стал медленно читать вслух, изредка наблюдая за девушкой. Он старался сделать всё, чтобы в его доме она чувствовала себя комфортно, чтобы не ощущала пленницей, но понимал, что все его усилия идут прахом. Ему хотелось, чтобы она расцвела, увидела в нём защитника, человека, которому может довериться, но его попытки были жалкими и неуверенными. Клинт не знал, что ему делать. Он впал в уныние. Он мог бы привязать её руки к спинке кровати и силом запихать в неё еду, но так издеваться над и без того беспомощной девочкой ужас как не хотелось. Но Бартон чувствовал, как всё валится из его рук, он был бессилен. — Что мне делать? — устало прошептал он, готовя Ванде очередной поднос с завтраком. Он намазал на тосты клубничный джем, приготовил крепкий кофе, аккуратно разложив на тарелке два кусочка сахара, не имея ни малейшего понятия, сколько она на самом деле любит. И привычно передал жене тарелку, чтобы она наложила в неё омлет. — Клинт, так больше продолжаться не может. Бартон всегда знал, что когда-нибудь Лора взбунтуется и потребует, чтобы он избавился от Ванды. Он не навязывал жене заботу о ней, не просил ухаживать и проводить с ней лекции. Она просто каждый день готовила ещё одну порцию еды, и Бартон был ей очень благодарен за то, что она не задаёт лишних вопросов. Но терпение когда-нибудь должно было лопнуть. — Я знаю, но я не могу её бросить. Я обязан ей жизнью, я обещал о ней позаботиться… — Я не об этом. Я хотела сказать, что ты не должен каждый раз носить ей еду и ждать, пока она наконец соизволить съесть мою стряпню. Я не хочу сказать, что мне не хочется ей готовить, но она ничего не ест. Мне не обидно, но это приходится потом выкидывать, — Лора коснулась щеки Клинта, с сожаление смотря ему в глаза. — Просто если ты перестанешь ей потакать, она сама спустится к нам. Клинт неуверенно опустил тарелку и посмотрел на чашку только что приготовленного кофе. — Я так устал. — Я знаю, дорогой, — Лора улыбнулась, целуя мужа в щёку. — Пойду покормлю Нейта. В отличие от Ванды есть он хочет всегда. Клинт усмехнулся, слыша из соседней комнаты гогот своего карапуза, и, схватив чашку, вылил содержимое в раковину. Сегодня Ванда обойдётся без еды. Впрочем, как и в последние месяцы. Хоть Лора и предрекала ему, что девушка всё же выйдет из своей спальни, он не думал, что этого придётся ждать так долго. Он просто не понимал, как можно обходиться без пищи такое длительное время. На её месте он бы загнулся уже на второй день, а она всё ещё дышала. Он конечно же подозревал, что она истощала до такой степени, что не могла даже встать с кровати, что её организм за это время привык обходиться без еды, что она уже не испытывала голода. Голодовка для неё была способом наказать саму себя за то, что она выжила, а брат — нет. Она так губила себя. Если уж не получилось перерезать себе вены, так умрёт от дистрофии. Прошло несколько дней, Клинт раз в пару часов заглядывал к ней в комнату, наблюдал, как одеяло слегка шевелится, показывая, что человек под ним слабо, но дышит. Открывал окна, проветривая комнату, сидел на кровати в ожидании, что Ванду внезапно прорвёт, и она попросит его о помощи. Раза три он порывался вызвать скорую, но что-то его останавливало. Иногда ночью он ни с того ни с сего вскакивал и шёл к Ванде, проверяя жива ли она. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, — умолял он её, но она привычно молчала, а Клинт всё стоял на пороге и ждал. Чего ждал? Сам не знал. Однажды Лила подошла и попросила его позвать Ванду поиграть с ней в куклы. Бартон растерянно попытался объяснить дочери, что их гостья с ней играть не будет. — Это потому что я слишком маленькая? — Нет, малыш, это потому что Ванде сейчас не очень хорошо. — Она болеет? — Лила взглянула на него своими большими глазами, и Клинт немного замялся. — Можно сказать, что да. — Это что-то заразное? — Нет, что ты. — Что-то смертельное? Клинт едва улыбнулся и присел на корточки перед дочкой. — Это нечто грустное, поэтому можно сказать, что смертельное. — А есть лекарство, которое ей поможет? — Наверное, но я ещё не нашёл. — Если она не болеет ничем заразным, можно я к ней загляну? Я принесу ей свою куклу, вдруг ей понравится? Бартон растянул губы в улыбке и потрепал Лилу по голове, целуя в пухлую щёчку. — Не думаю, что это ей поможет. Она уже давно не играет в куклы. «Потому что у неё отняли детство», — мрачно подумалось ему, и Лила, обиженно выпятив губы, ушла, оставив его размышлять. Клинт задумчиво закрыл лицо в ладонях и тяжело вздохнул, понимая, что чаша его терпения, глубокая, почти что бездонная, переполнена до краёв. Он влетел в комнату Ванды, чувствуя, что в крови будто бурлит огонь. Он был невероятно зол и буквально пыхтел от ярости. Клинт сорвал с девушки одеяло, но она не пошевелилась, лишь скосила мутный взгляд. У Бартона словно крышу снесло, он схватил её за рубашку на груди и рывком заставил подняться, голова Ванды странно мотнулась, будто у неё была сломана шея, и он обхватил её лицо. — Я не понимаю, зачем ты себя так ведёшь. Ты разрушаешь изнутри не только себя, но и меня в придачу. Ты думаешь, что твоё здоровье никого не заботит, но это не так. Я беспокоюсь о тебе, Ванда, слышишь? Волнуюсь за тебя, боюсь, как бы ты не отбросила коньки у меня в доме. Я искренне за тебя переживаю, а ты даже не подозреваешь об этом. Наверное, ты думаешь, что я делаю это только потому, что твой драгоценный брат спас мою задницу из-под обстрела, и знаешь, ты права. Я действительно делаю это, потому что обязан ему по гроб жизни. И тебе! Во время его похорон я поклялся защищать тебя, заботиться о тебе также, как он делал бы это, будь сейчас жив. Ванда безжизненно смотрела на него и Клинт не видел в её глазах ни грамма понимания. Он убрал руки, и девушка, потеряв опору, упала на подушки, даже не поморщившись. — Мне надоело, что ты так с собой поступаешь. Пьетро бы это не понравилось. И плевать, что его нет. Я верю, что он наблюдает за нами оттуда, — Клинт ткнул пальцем в потолок, — и не одобряет твои действия. Он бы хотел, чтобы ты продолжала жить. За вас обоих. Представь, что выжил он, а не ты. Представь это хоть на минутку. Ты бы хотела, чтобы он покончил с собой? Ты бы хотела этого? Я взял на себя ответственность, я обязан заботиться о тебе. Прими это к сведению, и я не отступлю. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы вернуть тебя, хочешь ты этого или нет. И если надо будет, я отправлю тебя в клинику, где тебя будут насильно кормить и поить, колоть лекарствами и заставлять изливать душу, сидя в компании таких же неадекватных, как и ты сама! Я больше так не могу. Мне очень с тобой тяжело. Но я тебя не брошу! Клинт раздражённо выдохнул, чувствуя, что весь горит, но на душе стало немного легче. Будто он скинул один камень из горы тех, что тащил на себе. Ванда продолжала пялиться в потолок, и Бартон нагнулся перед её лицом, пытаясь понять, видит ли она его. — Тебе надо промыть раны. Ванда моргнула и отвернулась. И Клинт впервые увидел у неё в глазах слёзы.

***

— Тише! А если она не спит? — Мы десять минут стояли под дверью, за это время не раздалось ни звука. Конечно же она спит. — А если она действительно ведьма и просто парит над полом, поэтому мы ничего не слышали? — Лила, хватит нести бред. Ведьм не существует. — Папа сказал, что она болеет. Наверное, у неё нет сил. — Если она болеет, значит спит. Так что не бойся. Дверь тихонько скрипнула и в комнату вошли Купер и Лила. Они заинтересованно вытянули шеи в надежде разглядеть девушку, лежащую в кровати, но не решались подойти слишком близко. — А если она проснётся? — А мы тихонько, — заверил Купер и, взяв сестру за руку, сделал пару шагов. — У неё закрыты глаза, она спит. — Она страшная? — Что? Нет! С чего ты решила? — Она же ведьма. — С чего ты это взяла? Мы её уже видели. Она выглядит как человек. У неё нет бородавок на носу, и она вполне симпатичная. И почему ты называешь её ведьмой? Ты ведь даже хотела поиграть с ней. — Не знаю, — растерянно прошептала Лила, подходя к кровати. Она оказалась прямо у изголовья и с любопытством смотрела в лицо Ванды. — Она спит, — заключила девочка, и тут Ванда внезапно открыла глаза, и Лила, вскрикнув, отшатнулась, чуть не опрокинув лампу с тумбы. — Ведьма! — Тише, не кричи. Папа услышит! Купер схватил сестрёнку за плечо и заставил отойти подальше от Ванды. Дети выглядели невероятно напуганными и очень боялись, что сейчас прибегут родители. — Мы не хотели вас беспокоить, — признался Купер, но Ванда ничего не ответила. Лишь молча наблюдала за тем, как дети спешно ретируются из комнаты. Этим же днём Клинт убаюкивал проснувшегося среди ночи Нейта, попутно пытаясь спеть ему колыбельную. Малыш гулил и порой смеялся, и Бартон улыбался вместе с ним, раскачивая на руках. — А теперь постарайся заснуть, потому что мама сегодня очень устала, ей надо выспаться. А ты кричишь и не даёшь нам спать, маленький проказник. Я понимаю, тебе скучно лежать в своей кроватке в компании кучи игрушек, которые охраняют твой сон, но постарайся слушаться родителей. Хорошо? Натаниэль недовольно засопел и внезапно снова разрыдался, заставив Клинта похлопать его по спине. Он переложил его так, что голова ребёнка оказалась на его плече, и продолжил расхаживать по детской, напевая песенки себе под нос. Через пару минут Нейт успокоился и радостно стал пускать слюни, пытаясь дотянуться до чего-то своими пухлыми ручками. Клинт удивлённо развернулся, и улыбка слетела с его лица, когда он увидел у дверей застывшую Ванду. Он поражённо смотрел на неё и ему казалось, что он видит призрак, настолько она была худой и бледной. Бартон не понимал, как она находит в себе силы стоять на ногах. — Твои дети назвали меня ведьмой, — хрипло прошептала она, словно пробуя свой голос на вкус. Её глаза тускло светились в темноте, она растерянно жалась к косяку, и Клинт заметил, что она переоделась и приняла душ. С волос медленно капала вода. И как он не услышал шума в ванной? — Хочешь есть? — спросил он, видя, как Ванда неуверенно пытается спрятать свои забинтованные руки. Девушка подняла на него глаза и тут же опустила, заметив, как полуторамесячный малыш с интересом смотрит на неё и улыбается своим беззубым ртом. — Да, было бы неплохо.