photo of bruises.

Утренняя январская изморозь покрыла узорами окно в его зале. Тонкие и холодные, зябко подрагивающие музыкальные пальцы уже несколько минут нервно перебирают незажженную сигарету, просто потому, что сил поджечь её даже не находится. Любой алкоголь стал казаться одинаковым на вкус. Точнее, на его безвкусие, поэтому темноволосый парень, сидя в кресле напротив балкона, поджав исхудавшие ноги к груди и положив подбородок на колени, бездонным и пронзительным взглядом гипнотизирует полупустую бутылку красного вина. Его глаза в этот момент были такими же зелено-стеклянными, словно бутылка, в них с точностью зеркала отражались грусть, отрешенность, тоска и непригодность. В уголках глаз с покрасневшими венками с тяжестью наливались и мерцали кристальные капельки слёз. Парень тут же запрокинул голову и поднял взгляд в потолок, дабы сдержать их, но ему удалось лишь поймать слезы на губах и почувствовать их вкус. Потерев веки пальцами и мизинцем заправив черную кудрявую прядь волос со скул за ухо, он нашел в себе силы поджечь слегка помятую сигарету. Замёрзшей рукой он тянется за зажигалкой, которая валяется где-то на подоконнике, что-то недовольно произнося шепотом, кажется, сейчас он ненавидит и проклинает всё вокруг. В серебряном зимнем свете из окна его кожа становится еще более блеклой и мраморной, чем она является на самом деле. Слегка закусив сигарету зубами, парень защищая прикрыл ладонью непослушный огонек, затянулся и хрипло откашлялся, вновь громко и небрежно кинув зажигалку на подоконник. Ветреный снегопад за окном очаровывал его взгляд, каким-то образом завораживая и отвлекая от проблемы, которая не могла оставить его последние дни, как бы он не пытался. Одна единственная, высокая и тощая проблема, которой он доставлял одни страдания, и по своей же воле и глупости отстранившись от неё. Встав с кресла и теплее укутавшись в плед, он подошел ближе к окну, замерев и прищурившись, долго всматривался в каждую крупную падающую с неба в небольшие сугробы снежинку, визуально представляя себя на её месте — так же разбивающегося об асфальт непригодности. Встряхнув головой и зажмурившись, избавляясь от мыслей и яркого света, парень обернулся в сторону черного деревянного стола, на котором находился алкоголь, уже было потянулся выпить и забыться, забыться хотя бы на некоторое время, но что-то будто с каждым разом останавливало его. Нет. Решив заменить бутылку вина чашкой слишком крепкого кофе, парень, точно подавленный всеми проблемами человечества и обвиненный в них же, обессиленно опустив голову вниз прошел по холодному полу в сторону кухонной столешницы, по пути внимательно разглядывая свои ногти с небрежно облупившимся чёрным лаком. Захватив горячую фарфоровую чашку рукой, несколькими глотками, поморщившись, он припил успокоительную таблетку. Парень снова направился в своё, уже за некоторое время, которое он не выходил из дома, став его законным, место в двухместном чёрном диване с кучей мягких подушек, которых ему на новоселье подарил тот, кто не выходит из мыслей. Со злобным взглядом и покрасневшими глазами, стиснув зубы, он в ярости сопнул ногой все подушки с дивана, захлебываясь при этом слезами и всхлипывая, сжался в клубочек. Из-под прикрытых и налитых слезами век он расплывчато посмотрел на разбросанные по всему полу подушки, и тут же в ребрах что-то колко сдавило. Тоска. Он спрыгнул с дивана и принялся бережно поднимать их, аккуратно раскладывая по своим местам, так, как они положили их в первый день. Он обращался с ними словно с самыми ценными вещами во вселенной, вернее, с бесценными. Он крепко-крепко, до хруста в локтях, обнял одну из них и утонул в еще более горьких слезах, всхлипывая громче. Парень, подрагивая в плечах, сдавливал подушку тонкими пальцами, зарывшись в неё всем лицом. Дрожь от его холодного тела и бешеный, громкий ритм сердца, казалось, отражались вибрацией в стенах. Он не хотел отпускать свою привязанность к человеку так же, как и причинять ему боль. Он обещал сам себе больше никогда не появляться в жизни этого человека. Ледяной, утренний ветер из настежь открытого балкона только добивал парня, заставляя злиться и ненавидеть себя и всех вокруг еще больше. Сейчас он смотрел на мир сквозь и через, не ощущая его присутствия. Мир всегда присутствовал лишь в одном человеке. Временами, когда они находились рядом, он забывал и никак не мог понять то, как можно думать о чем-то другом. Сейчас думать о другом казалось еще более нереальным. Каждый предмет в этом доме хранит свое воспоминание. В каждом сантиметре чувствуется его присутствие. Да, вот тут. Парень, не отпуская серую подушку из объятий, подошел к полке над письменным столом. Местами цветные, местами черно-белые фотографии заставляли его снова и снова возвращаться взглядом к этому месту. Он робко провел пальцем по рамке со снимком, кажется, этот был сделан в Испании. Он долго вглядывался в него, вглубь, не сквозь, — будто смотрит на фото в последний раз. Но ментально он знал, что будет возвращаться к этой полке по сотне раз в день. Возвращаться глазами, мыслями, ногами — неважно как. Они любили фотографироваться. Фотографировали каждый значимый момент; прогулку в дождливый день, вечерний поход за молоком и хлопьями в ближайший супермаркет, покупку новой гитары или книги, циферблат на часах, в то время, когда они опоздали на рейс. Даже успели запечатлеть ссору, когда они не могли выбрать, кто у кого остается на ночь. Сидя на полу и зажав подушку коленями парень улыбался, впервые за этот день. Он понимает, что слишком слаб, чтобы вычеркнуть всё из головы. Он никогда не сможет выбросить их снимки. Он никогда не сможет выбросить его. Морозит еще сильнее. Все тело покрылось мурашками. Парень потер руки ладонями, дабы постараться согреться. Но все безрезультатно. Холод чувствовался не снаружи, — изнутри. Он аккуратно поставил фотографию на свое место и положил мокрую от слёз подушку на диван. Почувствовав внешний холод, медленным шагом он подошел закрыть дверь балкона. Парень, перекинув через плечо полотенце из комода, решил принять горячий душ, чтобы хоть немного согреться. Нет, черт возьми, здесь все пропитанно им, — он понял это, когда держал в руках его полотенце. Травяной шампунь с мятой, гель для душа, кофейное мыло, — все покупал он. Парень присел на кафель в ванной, облокотившись об стену и смотрел на шумные струи горячей воды из включенного душа. Они завораживали его так же, как снежные хлопья. Он вспоминал, как они вместе любили по утрам, под звуки включенного душа и телевизора спорить, кто первый принимает ванну, а потом всегда решали идти вместе. Это опять заставило его улыбнуться, даже с болью засмеяться. Засмеяться сквозь слёзы. Парень не хотел, чтобы он испытывал стресс, когда выносил ему мозг своими истериками, когда приходил пьяный в три ночи, перед этим обещая ему вернуться домой в девять. Он не хотел расстраивать его. Он достоин большего. Бросив идею принять ванну, парень обернулся в полотенце и решил закурить. Он вернулся на диван и лежа поджег огонек. Глубже затягиваясь обжигающим горло дымом он пытался вызвать в себе хоть какие-то чувства, помимо тоски. Идея избавить его от своего присутствия с каждой секундой казалась ему все более дерьмовой. Такой же неверной, как и мысль, зачем он вообще появился в его жизни. Парень рассчитывал лишь на время, дабы оно способно лечить. Безусловно, время лечит, но у воспоминаний нет часов. Бессилие полностью овладевало всем его худым телом, корнями врастая в каждую клеточку. Но он всегда делал то, что обещал никогда не делать. Вернуть его в свою жизнь, в свой дом, в себя, — сейчас была самая навязчивая идея. Он плевал на свою гордость и на свои обещания. Его мучила лишь одна мысль. Мысль о том, хочет ли он вернуть в свою жизнь его. Звонок в дверь заставил парня встрепенуться и резко подбежать к зеркалу, чтобы привести себя в приличный вид, и к черту, что на нем было только полотенце. В спешке забыв посмотреть в глазок, парень дернул дверную ручку и звонко щелкнул замком. Перед открытой дверью никого не было, но взгляд тот час упал на порог, на котором лежал маленький листочек. «Обернись», — он прочитал и тут же подсознательно подчинился. Оказавшись в его крепких и родных объятиях, парень расплакался. Не от грусти, тоски и непригодности, — в этот раз от счастья. От счастья и своей глупости, как он мог позволить себе отпустить его. — В моем доме не хватает тебя и твоих истерик, Бри, — Стеф прижал хрупкое и холодное тельце к своей груди. Улыбаясь сквозь слёзы и поглаживая обнимая за плечи, он поцеловал его в макушку. Брайан лишь молча, стараясь как можно тише всхлипывать носом, уткнулся Стефу в плечо и дышал. Вдыхал и впитывал тот запах, который до боли в груди стал необходимым. Слушал его голос, даже хрипящий от волнения, но такой родной. Шумно сглотнув, он вымолвил: — В моём доме не хватает тебя, — Бри наконец-то поднял взгляд. — Прости меня за мои выходки, — он вцепился в Стефа, будто боялся, что тот сейчас развернется и уйдет, раз и навсегда. — Я не могу жить без твоих выходок. Делай что хочешь, но просто будь в эти моменты рядом. А если захочешь побыть один, я, так уж и быть, выделю тебе комнату, — посмеялся Стеф и продолжал гладить заплаканного Брайана по волосам. Брайан отрицательно покачал головой. — Нет. Теперь одиночество для меня невозможно в твоем присутствии. Стеф потянул Брайана за полотенце. — Кто первый в душ? — улыбаясь сквозь поцелуй они спросили почти в раз и оба засмеялись. Слишком увлекшись друг другом, не контролируя своих действий и не смотря под ноги, они «залетели» в ванную и поскользнулись на мокрой плитке. Бри упал на Стефа и засмеялся, и от своей растерянности, и, одновременно, от боли. — Это… я… тут… решил ванну принять, а воду выключить забыл. Это все из-за тебя, между прочим! — громко смеясь Брайан набрал в ладонь теплую воду и прыснул Стефу в лицо. — Больно? — Брайан провел пальцем по царапине у Стефа на руке, тут же нежно поцеловав её. — Немного, — блондин слегка вздрогнул. — А тебе? — он указал на ссадину чуть ниже локтя. — Чуть-чуть. Синяк, наверное, будет, — ответил Брайан, и продолжая лежать на мокром полу, полез целовать Стефа в шею. *** — Тебе черный или зелёный? — из кухни послышался довольный голос Брайана. — Зелёный, — прикрикнул Стеф, который сидел на диване и тискал в объятиях мокрую серую подушку. Она всегда валялась рядом с ними, когда они засыпали. Брайан подошел к дивану. — Держи, только горячо, аккуратнее, — он протянул кружку Стефу и, довольно улыбаясь сел рядом, положив на него ноги. Стефан округлил глаза, смотря на руку Брайана, а потом перевел взгляд на свою. — Вот это синячище! — они оба засмеялись. — Это надо сфотографировать, — эту идею они произнесли в раз и Стеф потянулся за полароидом, который всегда находился рядом. Они взялись за руки и вытянули их. Стеф сделал два снимка. Не расцепляя рук они вместе подошли к полке над письменным столом и поставили туда новое воспоминание. Зная, что они никогда не прекратятся.