Vongola non fu fatta in un giorno

Начало октября.

Гокудера поболтал почти опустевшей пачкой, и, помедлив, убрал-таки в карман. Надо было экономить: теперь их выуживала из всех щелей не столько Вонгола, сколько все те, кто хотел бы прибрать Наследницу к рукам. Это же и власть, и кровь, и пламя. Что в лотерею выиграть, ведь абы кому ни Ноно, ни тем более Советник, не дали бы доступ к кольцам Неба и своей запертой пташке. А теперь — вот он, билет в beau monde, руку только протяни. Перебей все подле Наследницы — и не важно уже, держат ее в заложниках или оберегают — и забери себе. Все равно что то же кольцо, только человек. С человеком, возможно, им кажется даже проще: кольца Вонголы могут не признать, а деву или обрюхатить можно, или мозги в фарш превратить… От обдумывания такой цепочки рассуждений, что почти стопроцентно выстроилась у каждого второго преступника Сицилии, Хаято стало тошно. Им ведь всем плевать — и он не только об этих крысах, что шарились по их следам, но и о тех, кто претендовал на «лучших, достойных, мудрых, сильных» и еще много чего. Как он был глуп, что верил когда-то в эти фальшивые эталоны, как же глуп… Им плевать, что Тсуна — это не только кровь Примо и уютное местечко в раскладе других Семей. Что она не инкубатор, не глупая курица, которую выкрали из курятника Варийские лисы — как он когда-то считал сам. Всем плевать — и Вонголе с Варией тоже. Первые видели в ней только свой символ и путь передачи пламени Примо, а вторые — способ шантажировать первых. Разница в том, что при встрече с нею Хаято все понял. Как током его прошибло, и с глаз упала пелена. Потому что Тсуна — это все. Небо, земля, солнце, звезды. Небо-небо-небо. … Небо, что чахло в трехстах метрах под землей. Он сжал картонную пачку до хруста, в последнюю секунду остановившись: надо экономить… Так и не закурив, быстро окинул видимый участок на предмет нарушителей, да шмыгнул обратно в люк. И захлопнул его за собой. Теперь — вниз по вбитым в бетонный туннель поручням, три пролета, и лифт, который Спаннер наконец починил, а то несколько недель то не выходили никуда, то соревновались — у кого потом не отвалятся ноги… Шестьдесят метров к центру земли. К магме, аду и Сатане. Он спускался в кромешной тьме, слыша только шорох собственных ладоней о ледяной ржавый, царапающийся металл, и гулкое, медленное биение сердца. Шестьдесят метров до его увядающего Неба. Неба… Тсуне тут совсем не место. Но больше им было некуда идти.

***

Шелест — Ланчия медленно, словно сонный, поворачивает голову на неожиданный в подземной базе звук. Бумага — при таком обилии относительно работающей техники, которую каждую минуту подкручивал и приводил в порядок Спаннер — тут почти не водилась. Все что было когда-то забыто — истлело само, все что нашли те, кто зачищал базу первыми — сожгли. — Поверить не могу, что мы тут почти месяц! — Спаннер поднял лист календаря. Помимо своих бесценных инструментов, что ему подогнала Бьянки перед отъездом, он единственный захватил такие… уютные и бесполезные мелочи. Большая их часть находилась в комнате Тсуны, в восточном ответвлении, самом жилом и чистом. Его отдали под Саваду даже без обсуждений, все понимали что ей нужен… покой. А вот в северном и южном крыле царил первозданный хаос, при взгляде на который мысли Гокудеры о «аде и Сатане» становились не такими уж и надуманными. Высушенные трупы и их отделенные части они убрали, да вот ужас, въевшийся в стены, так и не смогли. В последнюю очередь Тсунаеши, с ее эмпатией и истинно вонгольской интуицией, стоило быть здесь. — Мы тут почти месяц! — Отметить бы, — механик смущенно потрепал себя по затылку. — Хоть что-то, а? А то птичка наша… уже второй день не выходит. — И не ест, — мрачно заметил Хаято, который стал лично относить к своей Донне подносы. И то, что с каждым днем там оставалось все больше недоеденного, мучило его похлеще вынужденной изоляции и осознания, что весь мир на них охотится. — Я не думаю, что Тсуна сможет что-то отмечать. — Но ей надо… — Спаннер, так и не дождавшись от подрывника хоть какого-то подобия понимания, махнул рукой. Помолчал. Подхватил потом пояс с навороченными приборами непонятного для обывателей назначения. — Ладно. Холодает, и сильно, я тогда вниз… — Там еще хуже, — коротко заметил Ланчия, до того как обычно молчавший. — Да знаю я. Но система отопления где-то в тех дебрях. На твоем пламени эти машинки, и тем более остальные части базы — когда нам придется их обживать — не протянут. И ты, дорогой наш двигатель, не протянешь. Так что — не ссорьтесь, не обижайте Тсуну, а если надо — кричите во-о-он в то окошко вентиляции. — И ты услышишь, как сказочный патруль? — невесело хмыкнул Хаято. — Гм, нет, на такой глубине не услышу. А микрофон, что я туда встроил — вполне! Не скучайте, — торопливо цепляет трос и фонариком крутит игриво, а в глазах — печаль и вина. Гокудера убеждал его, что нет никакой вины Спаннера в произошедшем, и все выплыло бы рано или поздно на свет так или иначе, но Солнце так и не оправился, как и все вокруг. Ел себя, насильно улыбаясь. — …И, постарайтесь-таки вытащить Тсунаеши, ладно? Хаято не смог кивнуть. Он бы очень хотел. Но ничего обещать не мог.

***

Глупо винить себя. Он ведь не мог знать заранее, как сложится вроде отличный план. Вернее, смутно подозревал, что это плохая, очень плохая идея… но других просто не было! У них на хвосте висел CEDEF, а наводка от оставшихся союзников Бьянки жирно намекнула, что вот-вот будет облава на все точки Гаваларо. И даже на те, которые числились не за Семьей, а на подставные имена Бьянки и Реборна, которые они использовали во время своей совместной работы. Это значило, что они либо пронюхали о том, где Тсуна скрывается, либо что Вонгола решила идти ва-банк и прочесывает сразу всех и вся. Рисковать было нельзя, несмотря на резкое ухудшение ее здоровья. Хаято пришлось своими руками спустить ее в этот подземный филиал ада. Хаято пришлось привести ее в место, которое кричало, напоминало и жрало ее заживо. О том, кто ее выкинул как мусор, о тех, кто тут умирал, о тех, кто продолжает мучить других где-то там, на воле. О Рокудо Мукуро, о сотнях умерших здесь детей, о преступниках, что гордо именовали себя Семьями и лебезили перед Вонголой, выискивая ее по всему миру. Хаято спрятал ее в базе Эстранео. И жалел об этом каждую секунду. Со стратегической точки зрения — это было идеальное место. Тут никто не догадается искать. Хотя бы потому, что каждый, кто знал об этой базе и использовал в своих целях — мертв. Размазан по стенкам, распилен, раздавлен, сведен с ума. Мукуро лично проследил, чтобы никто отсюда живым не вышел. А Ланчия позаботился о тех жалких остатках, что умудрились разнюхать о заброшенной базе в этот раз. Гокудера и думать не хотел, что творилось в голове Серпенты, когда он своими руками — и на этот раз вполне по своей воле — зачищал коридоры. Какие страшные воспоминания воскрешал ради Тсуны. Хаято вызвался сам, но Гроза отказался: он куда лучше знал все тайные ходы, все закоулки, и еще работающие ловушки тоже. Попросил только: сутки тишины. Попрощаться с теми, кто тут когда-то был. Гокудера не хотел знать, но смутно понимал, чем руководствуется Ланчия, оставаясь с ними. В самой проигрышной из всех возможных ситуаций. Со сломленным небом, в этом филиале личного ада своего окровавленного дома. Ланчия остался, и, возможно, только это помогало Тсуне мириться с происходящим. Потому что Рокудо, Чикуса и Кен ушли. Хаято рвался на куски. Он понимал их умом, но душой, душой…! После всего, после того как они работали вместе и сами чувствовали — стыкуются, быстро, с осечками, но куда без них, но хорошо идут, плавно. Они подходили друг другу, все. Ураган, Туман, Дождь, Солнце, Гроза. И далекое, как положено этому типу пламени, Облако. Они успели срастись друг с другом. Вроде не доверяя почти, огрызаясь вечно, но… тем больнее было — рваться наживую. И это ему, Хранителю. Что творилось внутри Тсуны, что была им Небом, он не просто не понимал — он боялся даже представить. Она лишилась сразу трех, как бы ни пытался Спаннер компенсировать — он не подходил. Совсем капельку, совсем чуточку, но он был другим. И этот диссонанс бил только сильнее. Тсуна лишилась их, и остались только Гокудера с Ланчией. Два слепых щенка, что шастают рядом, пытаясь отчаянно помочь, поддержать, да никак не найдут выход. Серпента в последние дни отдалился — словно со стороны наблюдает, не вмешиваясь больше, а Хаято от этого хотелось выть. Ведь если… если и он чувствует… значит Небо слабеет. Значит…!

***

Она не знает, что точно произошло. Все как в — ха-ха-ха — тумане. Знает только, что была права. Была в праве, вернее… но что теперь эти мелочи. Тсуна прокручивает в голове тот день, когда все пошло наперекосяк, вхолостую, раз за разом. И ничего. Пелена сожалений, пустоты, какой-то режуще-ржавой боли покрылась плесенью равнодушия. Не о чем больше думать… Она бы не смогла больше им доверять, они — ей. Мукуро даже не обернулся. Захлопнул дверь и больше не появлялся. Кен уходил, как побитая собака. Он возвращался к ней глазами снова и снова, спотыкался, но его словно тащила невидимая цепь. Потому что его босс уходил. Самое странное, самое обидное и в то же время… самое… то что дольше всех сомневался… Чикуса. Он молча стоял на месте, будто равнодушный как обычно, несмотря на то, что на глазах у Тсуны закипали злые слезы. И ни слов утешения, ни прощаний, ни даже издевки ей не кинул. Просто стоял рядом, пока Мукуро, натягивая до звона связавшую их нить, отдалялся. Будто… ждал. Тсуна была слишком вымотана, слишком зла и изломана тогда, чтобы заметить и прислушаться. Тихий перезвон внутри смела арктическая ярость и боль. Она тогда была опасно близко к черте ненависти к Какимото, чтобы успокоиться и прислушаться к тому, что он пытался донести, показать ей без слов. …да и что с того. Ведь эти двое слушали в первую очередь Рокудо. А он предпочел уйти. Тупая тянущая боль расползалась в солнечном сплетении. Савада разлепляет глаза и снова — из того теплого, душного вечера — в эту холодную темную комнату без окон. Из солнечной осенней Италии и покидающего ее Мукуро — в подземный бункер, помнящий свое зловещее прошлое. От Рокудо взрослого — застрять в жизни Рокудо ребенка. И если для того, чтобы связаться с Мукуро телепатически был нужен ключ-браслет (который она сплавила в железный ком, в приступе боли и отчаяния, который выбросила, как бросили ее), то теперь ее просто окружало все пропитанное им, и не было никакой возможности с ним… не связаться. Она не знала, рада тому, что он все-таки жив (Спаннер рассказал позже, что гордый уход Мукуро был скорее побегом — его внутренности, нервная система, позвоночник и ребра были в хлам) или опечалена тем, что не может просто оплакать его смерть, и приходится жить с памятью о его предательстве. Много раз хуже делала эта проклятая связь, может без нее она смогла бы отойти быстрее — Тсуна противилась этому, как, видимо, противился и Рокудо, но из ночи в ночь, то семь подряд, то раз в неделю — они оказывались вдвоем в пустоте. И молчали. Между ними — сотни миль, между ними — одна игла и одна фраза, положившая конец всему. Наследница. Тсуна пыталась не спать вовсе, но ничего в итоге не получила. И каждая такая ночь выматывала ее, что-то внутри — несмотря на ее бессильную злость — тянулось к нему снова. И встречало пустоту, потому что Мукуро отказывался принять эту связь в ответ. … лучше бы ты умер, — крутится мерзкое, стекольное на языке. — Лучше бы я умерла. Чем жить с ножом не в спине — в сердце. «Наследница» — шипит, улыбается, а в глазах — безумие, кровь и… боль? — «Наследница Вонголы». … предательство. Разрыв. Они пытались защититься друг от друга, а в итоге… Тсуна сворачивается на постели калачиком, закрывая глаза. Она старалась сейчас спать днем. Чтобы больше не видеть по ночам спину Мукуро. Чтобы не встречать постоянное напоминание: ты не справилась. Небо, которое никому не нужна.