Разговоры

POV Джон. Боже, как же я устал. Устал от всех этих экспериментов и опытов над Пятницей. Зачем я только обещал?! Сколько же это все приносит боли… я больше не могу… не могу этого терпеть! Слишком трудно… слишком сводит с ума мысль о том, что это мой друг… мой лучший и любимый друг. Друг, у которого теперь нет имени, кроме глупой клички, что я придумал за пару секунд. Тогда была пятница. Ненавистная мною пятница. Ты умер в пятницу и ожил тоже в пятницу. Ненавижу. И люблю. *** Потерев лоб рукой, я зло выдохнул. Опять ничего. Мои идеи и гипотезы тают даже не успев образоваться. Как же это бесит. Устало посмотрев на Пятницу, спокойно сидящего на стуле и все так же записывающего все, что видит. Он видит. Видит и слышит, даже реагирует. Но он не живой. Даже не такой, какая Лилит. Подозвав Пятницу, я попросил его сесть мне на колени. И он сел. Хотя мой друг бы возмутился этому и даже устроил бы скандал. Как я скучаю. Обняв Пятницу, я уткнулся носом ему в живот, вспоминая все дни, что я провел рядом с ним живым. И меня начинают душить слезы. Слезы обиды за то, что оставил одного и стребовал клятву. Теперь я не могу отступиться, но руки так и хотят опуститься. Это тяжело. Невыносимо. Пятница не теплый. Но и не холодный. Я никогда не могу правильно определить его температуру, да и градусник тоже. То она слишком высокая, то очень низкая. Одним словом — никакая. Охота сбежать от этого всего. Но не могу. Чертово обещание! И сделать ничего не могу. Бесит эта безвыходность. — Зачем ты так со мной поступил, друг? — тихо прошептал я в пустоту. — Зачем поманил меня, а потом исчез, наказав выкрасть твое тело и ставить эксперименты? ЗАЧЕМ ТЫ УБИВАЕШЬ МЕНЯ СВОЕЙ СМЕРТЬЮ?! У меня уже нет сил. Я ничего не могу, я перепробовал все известные и неизвестные способы, придумал свои и провалил все. Все: от начала до конца. Даже путешествие мне не помогло: ни Барнаби, ни Лилит, ни Виктор, ни Первый, ни Алексей, ни Николай. Никто. Я только погубил последних двух и еще кучу людей, когда поверил, что в тех записях есть твоя душа, Пятница. Я идиот. Идиот, раз все еще пытаюсь что-то сделать! — в ответ только эхо и дальше тишина. Мышление — определяет язык — Я помню твои слова, Пятница. Помню, как пытался следовать им: искал мертвецов, способных говорить, искал тех, в чьих глазах были желание и возбуждение. Пусть и от убийства. И встретил я всего двух: один умер, так и не сказав ни слова, а второй — ты. Но и эта идея провальная: ты не сказал и слова, только издавал звуки, больше походившие на крики муки. Черт. Я столько раз подвергал тебя опасности… мне дико стыдно, друг. Но нужны ли мои извинения тебе? — я усмехнулся. Зачем я это делаю? Зачем разговариваю с ним, изливаю душу, если ему плевать? Если он только услышит, но не осознает? Я схожу с ума. Тело в моих руках вздрогнуло. Подняв голову, я посмотрел на Пятницу. Он все так же смотрел в никуда, но что-то было не так. Раньше он не вздрагивал, да и не мог. Даже в самых экстренных ситуациях он был пассивен. — Пятница… — он прикрыл глаза, а когда открыл, то смотрел на меня. И, кажется, вполне осознанно… — Ты… ты меня слышишь? — он потянулся к столу, чуть не упав с колен. Притянув к себе ручку, он коснулся ею моего носа и постукал по нему. — Быть… не… может… Пятница… — я резко скинул его с колен, ибо он вновь потянулся к моей шее. Не встав с пола, он стал извиваться на грязном полу, поднимая пыль. Схватившись за свою шею, он закричал. Громко и с надрывом. Как не кричал тогда. Сейчас в этом крике было что-то человеческое. Живое. *** Поправив одеяло, я присел на кровать. Пятница был бледным, хотя куда уж? Я все смотрел на его лицо, дожидаясь, когда он проснется. Ведь я знаю… я знаю, что он не мертвец. Больше не мертвец. Ведь мертвецам не нужен сон. Мне хотелось смеяться. Громко. Как никогда. Мой друг снова жив! Я знаю, что он жив! Его температура изменилась, она теперь определяется: я раз шесть мерил ее. Его кожа порозовела, но потом вновь побледнела, а под глазами залегли синяки, которых раньше не было. Мертвецы не устают и не страдают от бессонницы. Тихо засмеявшись, я посмотрел в аметистовые глаза друга. В них читалось понимание происходящего. Он понимал. — Ты… узнаешь меня? — тихо прошептал я, после недельного молчания. Он спал неделю. И эту неделю я не отходил от него. — Узнаю, — тихо, на грани слышимости просипел он, улыбаясь уголками губ. Я был рад. Рад этому так, что не сдержался и обнял его, разрыдавшись. Я вывалил на него все, что было и, пообещал, что как он поправится, я привяжу его к себе и не отпущу. Никогда. — Извини, Джон, — он плакал. Из его, ранее не живых глаз лились слезы. Слезы жизни. — Прости, если сможешь, — он протянул руку, которую я, без сомнения, сжал в своей и поцеловал. Он хрипло хихикнул, продолжая светиться усталым счастьем. Только сейчас усталым. Встав, я приподнял одеяло и, не раздеваясь, улегся рядом, утыкаясь ему в шею. Там бился пульс. Я так ждал этого дня. — Джон… — Не смей шевелиться, Рене*, — он кивнул и только пододвинулся ближе, обнимая меня в ответ. Как же мне этого не хватало! Как я скучал. — Прости, — Рене коснулся губами моей макушки, что-то еще шепча. — Я так рад… рад, что вижу тебя, слышу, чувствую, понимаю. Я рад, что жив, — он обнял меня сильнее, тихо дыша. Будто и не было моей многолетней борьбы со смертью. — Спасибо тебе, Джон. — Всегда к Вашим услугам, — я хохотнул, понимая, что все кончено. На глаза навернулись слезы. Такие же, как и недавно у Рене — усталые слезы счастья. — Но больше я не дам тебе обещаний, так же, как и не дам умереть, — твердо сказал я, смотря прямо в глаза. — Конечно. Я больше тебя не брошу. Хватит с нас страданий. Хватит с тебя боли, мой милый и любимый…