цвета лобелии.

На твоих запястьях — пара слов, что кажутся тебе совершенно обычными, ты с ними с рождения, и нет ничего удивительного в таком. Слова на руках — у всех. У кого-то одно слово, у кого-то — десять. Это — нормально. Это — правильно. В детстве, когда ты еще не понимаешь, что это за слова, в груди горят зеленые листья; это листья ландышей? А может, это алоэ? Это неважно, неважно; все кажется счастливым и безоблачным, что невольно кажется — да когда это еще будет? Неважно, что на запястьях последние слова твоего соулмейта. Неважно, что когда он умирает, слова просто стираются с рук, а тебе остается лишь держать в руках сгнившие листья алоэ своей души и думать: «почему вот так случается?». У тебя нет матери; когда ты спрашиваешь отца, что было написано на его запястье, он плачет; ты ждешь, когда он сможет тебе сказать правду, потому что смириться со смертью своей второй половинки слишком сложно. В какой-то степени, ему везет — сложно понять, что именно этот человек твоя пора, ведь — написаны последние слова, верно? Когда тебе уже восемнадцать, отец говорит, что на его руках было одно слово «холодно». И он до сих пор слышит её тихий голос в голове, который произносит с придыханием это чертово слово. И мурашки по телу сразу — но это нормально, правда. Отец говорит, что она для него всегда останется колокольчиком с нежно-фиолетовыми бутонами, чистым, хрупким. Может поэтому он всегда покупает цветы-колокольчики, не думала об этом? Ты знаешь, что скоро полюбишь только лишайник. Потому что твои слова на запястье — «ненавижу тебя». Ты знаешь, что даже если вы встретитесь, то это будет не более пары раз. Никогда тебе такого не скажут в отношениях, никогда не скажут, если вы долго знакомы. И это так страшно; возможно, эти слова — единственное, что ты вообще когда-либо услышишь от своей пары. Ты знаешь, что в твоей груди уже столько цветов, что их хочется выдрать с корнем. Больше всего в тебе — амаранта, ведь ты знаешь, что даже не успеешь полюбить свою пару. Ты бы хотела, чтоб тебя ненавидело много людей. Так было бы проще, правда. Не пришлось бы ждать этих слов, как грома, и пережить эти слова было бы куда проще. Тебе страшно, что ты не можешь ничего сделать. Тебе страшно, ведь это нормально. *** Когда ты случайно обливаешь парня-блондина с пронзительными глазами цвета лобелии — тебе страшно. Когда ты пытаешься извиниться и возместить ущерб, он фырчит и смотрит взглядом, полным ненависти. Ты уже тогда понимаешь, что с тобой что-то не так. В груди почему-то сжалось все, а противные цветы тебя не щекочут. Ты задерживаешь дыхание, рассматривая парня, и тебе кажется, что ты ничего прекраснее не видела. — Почему ты такая безрукая? Я и так опаздываю. Ты кричишь, что тебе страшно выходить на улицу, ведь тут любой может сказать тебе те-самые-слова, что ты смотришь в землю, чтоб не видеть других и защитить себя, но выходит лишь «простите». Ты смотришь на парня с глазами цвета любелии и хочешь плакать — тебе кажется, ты влюбилась с первого взгляда. И ты мысленно кричишь всем Богам, которых знаешь, чтоб это не случилось. — Ненавижу тебя. И ты падаешь и задыхаешься. Ты чувствуешь, как твою шею обвивает плющ. *** Отец смотрит на тебя грустными глазами, когда ты заклеиваешь руку пластырем. Он знает, что это такое — остаться без слов, он знает, что такое — бояться смотреть на запястья. И ты только сейчас понимаешь, что уж лучше будет пара самых ужасных слов, которых безумно боишься, чем девственно-чистые запястья. Ты молишься, чтоб как-нибудь ты сняла пластырь, а там снова темнели знакомые чернила. Ты просто молишься, чтоб верить хоть во что-то.