what I have made inside these lines

В комнате встреч как всегда светло и чисто. В одиннадцать тринадцать утра маленькая уборщица шуршит своими нехитрыми инструментами к двери, пока через нее же навстречу входит парень, чуть наклоняясь под косяком в проходе. - Доброго утра, - приветствует он женщину, демонстрируя в знак приветствия раскрытую большую ладонь и широкую улыбку. - Доброго, - натянуто улыбается та в ответ, все еще семеня ногами к выходу. - Простите, могу я кое-что спросить? - Да, мой мальчик, конечно, - женщина спешит к своим внукам, что живут в часе и сорока минутах езды отсюда, но все же оглядывается и останавливается на пороге. - Не прибавилось ли забытых вещей за прошлую неделю? - А, есть пара, - уборщица торопливо прислоняет швабру к стене роется в большом кармане фартука. На ближайший стол из кармана появляются две черные невидимки, замшевый очечник, тетрадь и какой-то небольшой документ в красной обложке. - Спасибо большое, я... - Говард не видел смысла договаривать, так как женщина, одарив его символической быстрой улыбкой, устремилась к противоположному концу коридора. - Друзья, попрошу всех сесть, - Говард хлопнул и потер ладонь об ладонь, широко улыбаясь. Люди, наполняющие комнату и до этого болтавшие в небольших кружках, стали расползаться и стаскивая стулья в круг в середине комнаты. На этой встрече людей было больше, чем обычно. Пришли все те, кто болел, те, кто уезжал, и так далее. И раньше мне было душно до начала встречи, то сейчас кислород практически полностью пропал. Все время, что люди наполняли комнату и стаканы с общего стола, мое тело жалось к одному из углов у самого окна, лишь наполовину выходящего на улицу, быстрыми и мелкими вдохами и выдохами поддерживая свою жизнедеятельность. За стеклом подходил к концу ноябрь, ничем не примечательный среди всех предыдущих ноябрей. В воздухе стояла холодная влажность, черные деревья мерно танцевали с ветром меланхоличный вальс. Их чернота слилась с моей внутренней, и глаза, как канал их соединения, впились жадно в одну точку, не желая прерывать контакта. Хлопок Говарда пришелся мне отрезвляющей пощечиной, и я испуганно повернулся на источник звука. Как только шея повернула голову на максимальный угол относительно предыдущего положения, вновь ожившие глаза автоматически находят знакомую до физической боли голову. Она что-то произносит в общем гуле и улыбается так же трогательно, как и всегда. Глаза выглядывают из нее в сторону моей сконфуженной туши. Не зная, как поступить, я откашлялся, вперившись в пол, довернул остальное тело в сторону общего собрания и поплелся на поиски стульев, старательно тихо гудя себе под нос неясно откуда взявшуюся мелодию, чтобы выгнать из мозга любые другие мысли. Руки сами поставили стул возле Говарда. Сегодня мне нужна была крепкая рука во время молитвы. Когда движение остановилось, и все расселись по местам, Говард снова поднялся, в привычной манере сложив руки темной кожи перед грудью в голубой рубашке. - Друзья, - ничего нового. - Сегодня наша последняя встреча, и я хотел бы, чтобы все подвели сегодня итоги. Выскажите все свои тревоги и пожелания, благодарности и прощальные слова друг другу перед лицом Господа, - ни одного нового слова. Мои губы сами собой шевелились в унисон знакомым словам. - И начнем мы, как всегда, с общей молитвы. Правая рука, как и хотела того, оказалась в знакомом захвате большой сухой ладони Говарда, а левая обхватила незнакомую маленькую женскую руку. Я старался изо всех сил. Правда, мне самому не хотелось по третьему кругу начинать посещение группы. Не хотелось видеть новых лиц, снова наедине беседовать с тем, кто сейчас так усердно выговаривает слова с южным акцентом и обладает моей правой рукой, в третий раз знакомиться и прощаться, опять получать книги и брошюры, пожелания, похлопывания по плечу и направления на исповедь и к психотерапевту. Наоборот, я уже горел желанием никому не доставлять хлопот и хотя бы внешне стать для всех нормальным, найти работу и выходные проводить на свежем воздухе, исписывая листы и заполняя ими старые ящики стола. Будто слушая мой внутренний монолог, Говард больно сдавил мои пальцы друг с другом, и я усерднее и усерднее вдумывался в каждое произносимое мною слово. Голос, противоположно предыдущей встрече, стал тихим, но уверенным из беспокойного, требовательным из просящего. На несколько минут я твердо верил в того, кому говорю эти слова, и в то, что эти самые слова возымеют власть над действительностью. И был счастлив одним лишь этим чувством. Одновременно полной зависимостью и полной властью надо всем миром. Но лишь до того момента, как раскрыл глаза. Все снова стукнулось о пол, будто до этого висело в невесомости, тело обрело вес, руки упали на колени, а легкие и веки снова нужно было заставлять совершать каждое движение. Несколько раз проделав ими нехитрые действия, я вслушался в происходящее. Один из тех, кто постоянно ходил на встречи, полный молодой человек лет тридцати, поднялся со своего места, и, переминаясь с ноги на ногу, говорил о дружбе и любви Бога ко всем нам. Он иногда хватал людей в кругу за руки, ни разу не сунувшись ко мне, возводил свои к низкому потолку, отчего почти касался его, широко распахивал глаза, выделяя слова во фразах. Но мой мозг все еще отказывался воспринимать каждое слово в отдельности и наделять его смыслом. От скуки и беспокойства мой взгляд стал блуждать по комнате и лицам. Резко зачесались все шрамы, и я, потирая предплечье о край стула через рукав свитера, морщился от боли. Одновременно с болью приходило и удовольствие, и мой разум поглощал его. Бесцельный взгляд, как и всегда, зацепился за тот же берег. Локоны, глаза, нос. Брови, скулы, губы. Уши, щетина, шея. Руки, колени, зубы. Слишком много для тебя. Чем ты заслужил наблюдать его? Как смеешь греться от этого огня? Ничтожный. Жалкий. Пальцы до боли сжали край стула, а взгляд с силой ударился о паркет. Зубы вжались верхние в нижние, а глаза зажмурились. Ты прав, прав, прав! Как хочется исчезнуть здесь и сейчас. Скорее бы пропасть. Запястье сжали пальцы. - Все нормально? - участливый шепот справа. - Да, все хорошо, - выдал генератор фраз, чтобы не беспокоить окружающих. - Желудок. - Следующим слово скажет Тайлер, - шепот перетек в крепкий голос, запястье потянуло наверх. - Вы все его знаете, правда? Послышались жесткие редкие хлопки. Каждый, как гвоздь в крышке гроба. Ноги выпрямились, и веки только сейчас разжались, чтобы не уронить голову. - Привет, я Тайлер, - генератор временно дал сбой. - Спас... Спасибо вам всем за эти два месяца, мне очень помогли наши встречи. Я чувствую... Я чувствую себя намного лучше. Да, лучше, - мозг дал команду уголкам губ расползтись друг от друга и чуть подняться. Глаза, ища поддержки, блуждали по полу, пока не нашли лицо Говарда правее. Его губы болезненно сжались, а глаза обеспокоенно всматривались в мои. - Тайлер. Ложь - тяжелый грех. Если тебя что-то волнует, ты всегда... - Нет, все отлично, правда. Я почувствовал себя гораздо лучше. Внутри само собой за секунды выпустило бутоны растение нелюбви к Говарду. На его плечо легла черная рука. Он ничем не лучше, поверь. Он хочет вытянуть из тебя все до последней капли. Он хочет запереть тебя здесь. Беги. И ноги мои одна за другой оторвались от пола. Картина смазалась, а в горле скомкался воздух. Запутавшись ногами в стульях, тело полетело навстречу паркету, но вновь окрепшие руки стали пружинами, оттолкнув его от пола и дав бежать дальше. "От себя". Лестница с цокольного этажа, коридор. Гулкие, громкие шаги меж пустых лавок. "На себя". Несколько секунд гоняю воздух по легким, потеряв любые силы к бегу. Ноябрь заливается в нос и уши, трет металлической мочалкой холода по рукам и щетине. Руки упираются в колени, рот безжизненно перестает сдерживать дыхание. Еще два выдоха. Тишина.