Помешанный

Ему нравится наблюдать за тлеющей сигаретой, обнажающей себя в легком окутывающем сумраке. Пристальный взгляд из глубины комнаты скользит по сжатым губам. Наблюдает, изучает, пожирает. Но его манит недозволенность, и от нетерпения он в который раз облизывает искусанные губы. Кривится от привкуса крови, задерживает дыхание в предвкушении. Щемящее чувство с каждой секундой рождает внутри новый взрыв, а голод только усиливается. Всегда намного приятнее получать то, что до этого так долго было под запретом. И ему не терпится утолить потребность. Затяжка. Ичимацу не курит, но вместе с Ним делает глубокий вдох, как если бы сам ощущал во рту противный привкус дрянного табака. Кружит голову от дурманящих ощущений, но лишь в иллюзии. Сигарета, что была до этого зажата в губах собственного брата, кажется дорогим сокровенным подарком. Он облизывает пересохшие губы, манящие чувства хочется испытать непосредственно самому. Но вместо этого Ичимацу подчиняется агонии находиться от Карамацу на расстоянии. Он задерживает дыхание и ощущает, как покалывают легкие от проникновения в них мнимого яда. Немая просьба, громче слов и криков, молит о том, чтобы подойти, оказаться ближе, ощутив на губах поцелуй, пропахший дешевым куревом. Пальцы нетерпеливо сжимают рукава. Его ломает. Его не слышат и над ним издеваются точно также, как он делает это днем у всех на глазах. Ему нравится, как его игнорируют. И благодаря этому возрастает чувство глубокой больной зависимости, от которой вставляет не хуже, чем от наркотиков, добытых у конченного торчка, вылезшего из прогнившей помойки. От эйфории колотит в ребрах, сжимая кости в тиски. Слышится треск и удовольствие накатывает с такой силой, что воздух, как при сильном ударе, вырывается из легких. Когда они наедине, ненависть оборачивается против самого Ичимацу, который в то же время жаждет и тихо ожидает внимания брата. Словно месть за каждое оскорбление. За каждый презирающий взгляд. Но теперь маниакальные чувства и сама гнойная сущность требуют, чтобы презирали его. И он готов ждать, оттягивая как можно дольше этот момент, растягивая терзающую истому. Вот только томительная дрожь, въевшаяся в кости, никоим образом не унималась. Ему нравятся его руки. Именно эта вечная привычка подворачивать рукава худи позволяет в полной мере наслаждаться тайным фетишом. Когда нет возможности дотронуться. Незаметно для посторонних глаз он взглядом скользит по худощавым рукам, подмечая каждый участок бледной кожи. Вспоминает, как пальцы до синяков сжимали его бедра, бока, а после глотку, чтобы доставить удовольствие, и только потом с подкатывающим раздражением отпустить. Эти пальцы обхватывали его член и не позволяли кончать. До тех пор, пока он не зайдется в экстазе, пока не станет самостоятельно поднимать бедра и толкаться в руку. Ему нравится языком скользить по венам на его руках, оставлять кривые полосы от ногтей и наслаждаться больным упоением, поклоняясь божественному. Синие вены видны слишком четко — достаточно со всей силы надавить ногтями, и рваная кожа обнажит свой внутренний мир. Прольется сладко-терпкая кровь, густой россыпью расползаясь по руке. Ему нравится не спеша собирать ее, пальцами поглаживая теплую кожу. Обветренные губы ощущают на запястьях пульс, зубы смыкаются на вене, прикусывая. Только если позволяют. Иначе никак. В подчинении все кажется гораздо интереснее. Игра завлекает и вызывает неистовую волну возбуждения. Самовольность оборачивается скукой, просто потому что он знает, что будет дальше. Ему нравится темнота, в которой они могут скрыться от других. Она проникает в их сущность, в открытые раны и полости, доставая до самой души. О их существовании могут забыть, все равно до этого никому не будет дела. Но они не забывают, кто они друг для друга, даже когда от оргазма и нехватки воздуха ломит все тело. Потому что порочности связь заводит сильнее. Сводит с ума. В старом мотеле, на который едва хватает сбережений, они тешат внутренний голос алчности и похоти. Яркое развлечение лишь до утра. Ему нравится обман и бессмысленная актерская игра, в которую верят абсолютно все. Не позволять говорить с собой, не позволять себе обращать на него внимание. Фальшивое лицо — печальное, понимающее — говорит о том, что он все делает правильно. Хочется его сильнее, больше, еще больше. Ему нравятся внезапные поцелуи. Сердце колотится от возможности быть раскрытыми. Это происходит днем, когда дома полно людей, когда в любую секунду кто-то может войти в комнату. Они одни лишь ненадолго. И только полагаясь на интуицию и блядское шестое чувство, они вынуждены прекратить. На губах явный вкус адреналина и опасности: вкусный и до омерзения приятный. Ичимацу прикусывает внутреннюю сторону щеки и в нетерпении проникает языком в рот брата. Здесь и разрешения не надо, потому что это их общая секундная слабость. Неважно, кто окажется сверху, они никогда не устанавливали этих рамок и четких границ дозволенного. В порыве хватаясь за волосы и скулы, притягивая к себе еще ближе, они играют с инициативой, то отдавая, то насильно забирая друг у друга. Ему нравятся укусы и метки. Его тело пестрит яркими синяками, подтеками и покрасневшими следами от зубов. Потому что всегда позволяет порочить себя, словно побитый, опущенный и униженный. Пальцы надавливают на старые раны, сжимают кожу, оставляя свежие. Это место горит, контрастируя с вечно холодными руками. Ичимацу задыхается, оставляет слишком глубокую царапину, собирая под короткими ногтями мелкие капли крови. Криво улыбается и задыхается, ощутив на шее любимые руки. Ему нравится его голос. Когда он говорит в пустой комнате. Долго молчит, раз за разом припадая губами к сигарете и глубоко затягиваясь. Сухой, властный и спокойный. Карамацу требует подойти, велит опуститься на колени. Выдыхая дым в лицо напротив, он едва усмехается. Длинные пальцы охватывают подбородок, до боли впиваясь в щеки и притягивая к себе. Тембр голоса тягучей жидкостью вливается в уши, поражая волю, как вирус, разъедает все живое изнутри. А от этого только приятно. «Отрывай рот.» Сигаретный дым проникает в глотку, оседает и клубится серым пеплом в легких, дает возможность вдохнуть будоражащий плоть воздух. Подвластный ему упирается руками в колени, дышит глубоко, языком ловя фильтр и погружая в рот. «Приступай.» Отстраненный холодный взгляд. Равнодушен до всего мира, презирающий мораль. Ему это нравится. На Ичимацу смотрят сверху вниз, скуривая очередную сигарету. Рука крепче сжимает в кулак темные волосы, сильнее давит на затылок, пока плоть не погружается до основания. Повисший в комнате стон, срывается с губ вместе с выдохом плотного клуба дыма. «Быстрее.» Бархатный голос провоцирует ускориться, брать глубже, сильнее втягивать щеки, доставляя больше удовольствия. Кровь вскипает, чувства обостряются, громкий шепот у самого уха разрывает реальность в куски и сегодня ночью мир вновь ломается пополам, затягивая в пучину, холодящую и обжигающую нутро. Ему нравится его жажда обладать им. Этой сущностью, отражающей его желания, проникающей внутрь и раскрывающей его обратную сторону. Настойчивая и всепоглощающая. Она, обреченная на убийственную красоту, уничтожает его. И ему это нравится.