Единение

      Кэрол знала всё об инстинктах, пожалуй, лучше других. Уж лучше людей точно. Им не приходилось их сдерживать или, наоборот, развивать. Поэтому такие, как она, завидовали людям. И выживали за их счёт.       Едва переставляя ноющие ноги, вымеряя шагами побережье, Кэрол вспоминала, как они встретились: человек и существо. Кажется, это был какой-то клуб. Она пела, он заворожённо провожал взглядом — вполне обыденная картина. На неё всегда так смотрели: не могли противиться очарованию голоса. Но в этот раз что-то дало трещину. Оглядывая помещение во время очередного куплета, она улыбнулась, совершенно не заботясь о последствиях.       На берегу уже никого не было. Тёмные, грозные облака медленно пожирали небо, яркое от заката. Тихо шелестели о песок волны. Прохладный ветер путал длинные волосы, которые упорно липли к лицу. Раздутые до отказа сумки оттягивали руки: ноша была тяжёлой даже для неё. Кэрол устало поставила их на песок и, с каким-то вялым остервенением завязав волосы на затылке, опустилась на колени. Кожу под бинтами неприятно стягивало, напоминая о ране.       Она думала о том, почему вообще так надолго осталась в городе. Что ухитрялось удерживать её здесь? Воспоминания? Глупости. Какими бы они ни были, ей давно пора было бы переехать. Таким, как она, нельзя задерживаться в одном месте надолго, иначе в городе непременно что-то заметят. Регулярно пропадающих людей, например.       Тот человек поначалу ничего не замечал. Он слушал её голос почти самозабвенно, и она была рада петь снова и снова, наблюдая, как пустеют его глаза, как по лицу расплывается блаженная улыбка. Кэрол такая реакция уже давно не беспокоила, точнее, не должна было беспокоить. Она пыталась заверить себя, что радуется лишь потому, что магия её пока что действует, что ещё один человек попался в сети. Но потом поняла: обманывать кого-то, в том числе и себя, бесполезно.       Ей пришлось мириться с чем-то столь же сильным, что и пресловутые инстинкты. Кажется, люди называли это недоразумение своих личностей «чувствами». Из-за них каждый раз Кэрол и оттягивала неизбежное. Видеть, как улыбка исчезала с лица человека, ей было неприятно. Ещё неприятнее было осознавать, что однажды его существовать не будет, а она жить продолжит, но уже в одиночестве.       Наверное, ей именно из-за этого хотелось стать таким же человеком, как он. Жить так же, умереть так же. Наверное, поэтому всё пошло не так.       Кэрол менялась и сама удивлялась переменам. Ей приходилось гораздо меньше есть и дольше спать, чтобы хоть как-то восполнять запасы энергии. Песня её перестала быть песней, сменившись словами, простыми, наивными, но такими действенными, особенно под действием алкоголя.       — Я люблю тебя, — тихонько пела она, подталкивая к руке человека стакан с бордово-красным вином и стараясь не сводить с него взгляда. Когда он послушно пил, Кэрол напряжённо наблюдала, как жидкость проскальзывает в горло, и задерживала дыхание ненадолго.       Ей хотелось разорвать в лоскуты кожу, разодрать в клочья плоть и пить, пить его кровь так же жадно, как бродяга после долгого путешествия пил бы воду. Но она закусывала губу, чувствуя, как заостряются зубы, как мучительно сжимается пустой желудок, и осторожно улыбалась, вспоминая, что хочет жить, как человек, и умереть, как человек. Вряд ли в перечень пунктов, составляющих основы этих целей, входил каннибализм.       Сейчас Кэрол уже не чувствовала голода, и ей не придётся голодать ещё очень, очень долго. Ощущение сытости приятно отягощало бурчащий желудок, в который пришлось впихнуть непривычно много пищи. Было даже трудновато ходить. Кэрол с трудом сдерживала неприятную отрыжку и немного опасалась, что еле зажившая рана снова откроется.       Она с ностальгией вспоминала, что у человека дома было старое пианино. Ей нравилось сидеть за ним, прикасаться к прохладным клавишам, подбирать аккорды, иногда морщиться от того, что звуки были фальшивыми. Он смеялся, глядя на неё, и задумчиво перебирал в руках её волосы. Кэрол сама едва сдерживала улыбку и ощущала внутри своего тела непривычное тепло, которое так не соответствовало голоду. Всего на несколько мгновений цели, несопоставимо далёкие, стали реальными.       Однажды, чтобы создать непонятную ей «романтическую атмосферу», человек зажёг свечи. Смотреть на них оказалось куда приятнее, а аромат горящего воска с лихвой перекрывал запах, исходящий от живого человеческого тела. Кэрол что-то наигрывала и, изредка поглядывая на пламя, мурлыкала себе под нос новую мелодию. Её голос не звучал в стенах этого дома уже несколько дней. Почему-то Кэрол это не тревожило.       Время от времени она прекращала играть и, сгорбившись, погружалась в свои мысли. Сосущая пустота внутри очень донимала её, и Кэрол уже плохо понимала, что это ощущение могло означать. Была ли это неведомая доселе грусть или же невыносимый голод? Конечно, она сдерживалась, пыталась съедать приготовленную человеком пищу, через силу глотала и уверяла себя, что этого достаточно, чтобы выживать. Люди же как-то выживали. Только вот Кэрол не была человеком, и от этого слабела сила её голоса, слабела она сама. Приходилось говорить заветные слова всё чаще. Всё больше становилась гора бутылок в углу кухни.       В тот вечер Кэрол не заметила, как в доме стало слишком тихо. Она даже не услышала шагов за своей спиной, но вздрогнула, когда краем глаза увидела за своей спиной тень. В нос ударил знакомый запах. Поначалу она даже расслабилась.       — Кто ты? — холодно поинтересовался он. Кэрол растерялась.       — Я… я же Кэрол. — Взятое когда-то имя сейчас прозвучало на редкость чужим. — Я люблю тебя.       Человек замер и через мгновение схватился за голову, захрипел что-то невнятно. Она встала, ощущая небывалый прилив сил и повторила, уже увереннее:       — Я люблю тебя.       Он взвыл и рванулся вперёд, сжимая что-то в руке.       — Монстр!       Живот обожгла боль, да такая, что Кэрол едва не задохнулась, беспомощно хватая ртом воздух. Она хотела пошевелиться, но голод ослабил её настолько, что мысли путались, а тело не желало подчиняться.       Когда лезвие, разрывая мышцы и органы, заскользило вниз, она не сдержалась и заорала. От потери контроля заострялись ногти на руках и зубы. Мокрая одежда прилипала к телу, и крови было так много, что у неё кружилась голова. Ноги подкосились, и Кэрол из последних сил вцепилась человеку в плечи.       Шея оказалась слишком близко. «Чувства» просто исчезли, уступая место первобытному инстинкту. Не было их больше, не было никаких глупостей. Осталось существо и человек — его жертва.       Она почти не слышала чужого крика, лишь чувствовала, как лезвие ножа проникало глубже в её тело, чувствовала во рту дурманящий вкус крови. С утробным рычанием вонзала зубы глубже в чужую плоть и с остервенением отрывала куски, проглатывая их почти не жуя.       Когда удерживать мёртвое тело оказалось слишком тяжело, она опустилась с ним на пол, вытирая ладонью рот и только больше размазывая по лицу кровь, и одним резким движением вынула из живота нож. Боль на мгновение ослепила её, свежая горячая кровь хлынула на колени. Она в полусознательном состоянии, поскуливая и подвывая, рухнула на пол и зажала разрез руками. Медленно, мучительно медленно и болезненно стягивались изувеченные ткани.       Грубый шрам всё ещё покалывало, даже спустя несколько дней. Кэрол прижимала к нему руки и тихонько покачивалась, тупо пялясь перед собой. Проснувшиеся так внезапно «чувства» навалились на неё большим комом странных, непривычных ощущений. Она прекрасно знала, что ошиблась, что смогла изменить себя настолько, что вернуться к начальной точке уже было невозможно. Но мучиться какими-то сожалениями и воспоминаниями не хотелось. Это затруднило бы жизнь. Это навеки привязало бы её к земле.       Кэрол не знала, что значит «замыкаться» и не знала, как иначе выражать то, что накопилось, то, что приходилось пережить и сделать, поэтому и закричала, хрипло и отчаянно. Ей ужасно хотелось увидеть человека снова. Просто увидеть. Ещё раз спеть, улыбнуться ему в ответ. Она жаждала забыть, как дёргалось и извивалось его тело перед тем, как обмякнуть навсегда, вышвырнуть из памяти хруст костей и суставов, чавканье мышц и сухожилий под напором разделочного топорика, не утопать в постыдной смеси из печали, ужаса, отвращении — тех самых «чувств», пришедших к ней с осознанием содеянного. Впервые поедание пищи повергло её в такой шок. Впервые Кэрол сама плохо понимала, что происходит. Здравый смысл утверждал, что теперь она осталась в одиночестве. Но тяжёлая сытость её успокаивала.       Кэрол нежно, почти любовно провела рукой по жёсткой ткани сумки, ощупывая пальцами, как бугрится и выпирает содержимое. Конечно, она была спокойна. Сейчас, когда они были близки так, как никогда раньше, одиночество казалось ей пустяком. Пока человек будет медленно растворяться, отдавая её вечно голодному организму питательные соки и вещества, отдавая всего себя, она никогда не будет одинока. И эта превосходная, идеальная близость станет для неё лекарством, не избавляя ни от «чувств», ни от инстинктов, но сливая их в нечто единое и, может быть, почти вечное.