drunk on you

Намджун приходит — приползает — домой в районе полуночи, в хламину пьяный, как и всегда, и мысленно благодарит Юнги за то, что дотащил до лестничной клетки, хотя бы. Вообще странно, что Юнги с его-то характером постоянно доводит его до дома. Деревянный бок тумбочки для обуви призывно прохладный, и отказывать себе в удовольствии вжаться в него лбом преступно. Намджун хочет полежать так немного, а ещё лучше — уснуть здесь незамеченным, но этому, конечно, не бывать. Хосок неслышно выбирается из комнаты и встаёт рядом — смотреть сверху вниз своими печальными глазами. Намджун готов услышать его упрёки, нотации о недостойном поведении, но Хосок не говорит ничего. Лучше бы сказал, ей-богу, но он молчит, стоит и смотрит. Наконец, словно собравшись с силами, он принимается поднимать Намджуна на ноги, хотя получается скорее просто взвалить его на себя, и пытается довести его до дивана. Тот пыхтит немного обиженно, на диван всё-таки. Но не на кровать же его тащить, он всё понимает, он сам бы ни за что не пустил себя на кровать в таком состоянии. Хосок и без того как минимум святой, Намджуну думается, что будь у него такой сосед — он бы его утопил, а этот вот терпит, до дивана водит даже, хоть и не говорит ни слова. Намджуну хочется прохрипеть ему какое-нибудь банальное прости, да только его извинения никуда Хосоку не упёрлись, не оценит. Хосок тоненький совсем, как подросток, и тащить Намджуна тяжело. В такие моменты у него особенно нечитаемое лицо. Будь на его месте кто угодно другой, Намджун бы сказал, что это — плохо прикрытое отвращение, но это не кто-то, это Хосок, и едва ли стоит пытаться что-либо утверждать. Пытаться объяснить, что он надирается так по той самой причине, что это не кто-то другой, а Хосок, едва ли стоит тоже. Хосок знает и так — Намджун сразу честно рассказал, да толку-то. Зачем правильному Хосоку такой неправильный Намджун. Он его старше, пусть ненамного по календарным дням, но на самом же деле — словно на целую жизнь. Он умнее Намджуна, пусть у него айкью и не 148, какой вообще прок от этого айкью, когда ты лежишь в прихожей беспомощным овощем. Он по выходным переводит статьи, а не болтается по барам в окружении сомнительных личностей. Хосок просто другой. Намджун и сам не знает, до каких пор всё это будет продолжаться. Пока Хосок терпит, или же пока он не сгниёт у него в ногах, захлёбываясь своим неразделённым. Пёс его, Хосока, знает, что он там думает на этот счёт — в тот единственный раз он промолчал, да так и молчит до сих пор, уже и не вспомнишь, умел ли он когда-то говорить. Но Намджун и не ждал ответа, ни сейчас, ни тогда, всё и так ясно как день — они слишком разные. Возможно, если бы Намджун хоть раз пришёл домой на своих двоих, он бы сумел немного разуть глаза. Пока же Хосок только вздыхает, думая о том, как наутро будет болеть спина. Приглаживает растрепавшиеся прядки младшего осторожно и хмурит брови — те жёсткие от бесконечных осветлений. Намджун совсем не жалеет свои волосы, и жизнь свою тоже не жалеет. Он стоит ещё совсем немного, словно выжидая чего-то, чему точно не бывать, и всё-таки уходит на кухню, ещё раз зачем-то обернувшись. Снимает очки в тонкой оправе, кладёт их на стол и устало трёт переносицу. Морщится, затягиваясь. У Намджуна бы глаза на лоб вылезли, узнай он, что святоша Хосок курит вот так запросто и не самые лёгкие. Ему, конечно, проще вот так. Намджун методично заливает себя по самую макушку, так, чтобы на ногах не держаться, так, чтобы не натворить чего. И Хосока всё устраивает, потому что такой Намджун не спрашивает с него ответа, который он попросту боится дать. Но какая-то часть Хосока всё же ждёт вопроса. Чтобы побороть свой страх и ответить, в конце концов, чем вот так, когда Намджун выложил перед ним свои чувства, как бриллианты под стекло, мол вот, смотри, но руками не трожь. Значит ли это, что он не спрашивает, потому что ответ ему и не нужен? Выложил, оставил с Хосоком, а сам уходит каждый день прожигать жизнь, облегчённый от тяжкой ноши. Хосок забирается в холодную постель, укрываясь с головой, и проваливается в тревожный сон. Воспоминания, в которых они вдвоём на этой кровати смотрели тупые комедии, усыпая простынь крошками от чипсов, рассуждали о жизни после выпуска или попросту спали, пихаясь во сне локтями и коленями и шипя друг на друга, словно скрыты от него тремя слоями ватного одеяла. Намджун бросил институт за несколько месяцев до выпуска, а Хосок на первом курсе магистратуры. Намджун спит в одежде на диване в гостиной, а Хосок всю ночь беспокойно мечется по слишком большой для него одного кровати. Вот и вся жизнь после выпуска. Хосок знает о Юнги только понаслышке, с того времени, когда они ещё разговаривали. Он ему заочно не нравится, и Хосок понимает, почему, когда сталкивается с ним нос к носу в дверях. Юнги как-то по-хозяйски держит Намджуна под руки, но опускает на пол, когда Хосок всё же открывает дверь. Его злобный прищур, устремлённый на Хосока, не предвещает ничего хорошего, и в самом деле, когда Юнги открывает рот, тот успевает пожалеть о том, что вообще подошёл к двери. — Ты в шары долбишься или что? Пацан загибается из-за тебя, не видишь разве? — Хосок вымученно вздыхает, молча слушая едва связный бред, но на деле просто ждёт, пока Намджун осилит переправу через порог. — Он со своей нерастраченной любовью скоро на меня полезет, а меня нельзя, ты же… — Намджун наконец справляется со всеми трудностями и оказывается в квартире целиком, поэтому Хосок хлопает дверью перед самым носом Юнги. Тот сыплет проклятиями ещё минуты две, но, осознав, что ему так и не откроют, кажется, уходит. Хосок садится на корточки, пытается разглядеть в глазах Намджуна, которые тот на него поднимает, его нерастраченную любовь, но Намджун только пьяно лыбится в пол-лица. На следующий день Намджун бьёт Юнги морду. Методично, со вкусом и, как искренне полагает Юнги, незаслуженно. За то, что суёт нос не в своё дело. За то, что разговаривал с Хосоком, когда даже сам Намджун не может. В этот день они пьют не вместе, поэтому до дома ему приходится добираться самому. Юнги в целом неплохой парень и всё понимает, поэтому ближе к вечеру думает позвонить Намджуну, чтобы всё замять, но мобильник Намджуна разрывается сумасшедшими битами у него же в куртке. Как и зачем он там оказался, рассуждать совершенно нет сил, Юнги просто решает, что это отличный повод для личной встречи, поэтому решает наведаться к Намджуну домой и подождать его там. — Господи… — шепчет Хосок, когда открывает дверь. У Юнги в глазах лихорадка, и он совсем не похож на ехидную лисицу, которой был буквально вчера, Хосок даже пропускает его в дом, чтобы они вдвоём уложили Намджуна на диван. У Юнги трясутся руки, и он даже не пытается что-либо объяснять, просто кладёт на столик мобильник и уходит, оставляя Хосока наедине с катастрофой. У Намджуна лицо в кровь и, кажется, пробита голова. Намджун болезненно стонет, а у Хосока сердце уходит в пятки и дальше. У Хосока не просто трясутся руки, он весь содрогается, стараясь судорожно придумать, с чего же начать. Он приносит ведёрко с водой и принимается осторожно отирать намджуново лицо, поминутно срываясь в истерику и зажмуриваясь. У Хосока чёртова гематофобия*. Он держится из последних сил, когда оборачивает голову бинтом на несколько раз и замечает, как повязка пропитывается кровью. Когда со всем этим покончено, Хосок оседает на пол, спиной к дивану, обхватывает коленки руками и захлёбывается, больше не сдерживаемый необходимостью сохранять холодный рассудок. Его колотит в истерике, душит непониманием и жалостью к себе. Он не заслужил всего этого. Хосок вздрагивает, когда ему на голову падает рука, и замирает, забывая дышать, когда она легко проходится по волосам. Намджун бессознательно гладит его по голове, только это нихера не успокаивает, скорее наоборот, истерика подкатывает к горлу с новой силой. Намджун грёбаный идиот. Хосок просыпается затемно, морщится, разминая затёкшую спину. С сожалением думает об испорченном безнадёжно белье, но благодарит самого себя за привычку стелить Намджуну заранее, потому что выкинуть постельное бельё проще, чем оттирать потом диван. С горем пополам стаскивает с Намджуна одежду, сваливая её грудой на полу, и думает поменять на нём повязку, но решает повременить с этим до утра, рискуя потерять сознание. Наутро голова раскалывается просто невыносимо. Намджун осторожно ощупывает бинты и морщится, вспоминая вчерашний вечер. Какие-то отморозки доебались до него у самого подъезда, требуя телефон, которого у него не оказалось. Времени подумать не было, потому что их было четверо, а он знатно накачался, заливая размолвку с Юнги. Но вот что было дальше и как он попал домой исчезло из памяти бесследно. Его голова забинтована, сам он раздет и уложен на диван, Намджуну уже заочно невыносимо стыдно перед Хосоком. Дальше подумать он не успевает, потому что слышит тихие шаги в прихожей и, поддавшись необъяснимому порыву, решает прикинуться спящим. Эмоции Хосока без труда различимы даже из-под прикрытых век: вот он брезгливо шипит, заменяя пропитанные кровью бинты на чистые, тяжело вздыхает, откидывая их куда-то в сторону, и, кажется, поправляет очки на переносице. Раздражён. Но в следующую секунду Намджун совершенно теряется и едва не выдаёт себя, потому что Хосок берёт его за руку. Его, чёртова алкоголика с пробитой головой. Он улыбается как сумасшедший и, не особенно отдавая себе отчёт, притягивает старшего, опрокидывает на диван рядом с собой и обнимает со спины, чтобы тот не свалился. — Пусти, — Хосок предпринимает попытки выдраться, но Намджун только крепче стискивает его в руках. Он впервые слышит голос Хосока с того самого дня как признался (он сам уже толком не помнит в чём именно). И он, кажется, впервые кристально трезв наедине с ним. — Что бы тебе ни наговорил Юнги, — его голос со сна барахлит, как несмазанный мотор, — не обращай внимания. Он долбоёб. — Это ты долбоёб, Намджун, — бесцветным тоном заключает Хосок, оставивший надежду на освобождение и невольно прижавшийся ближе, отползая от края, — Если бы не Юнги, ты бы подох на улице, как паршивый пёс. Намджун ничего не отвечает, одуревший от близости, и влажно целует старшего в шею чуть ниже линии роста волос. Хосок истерично дёргает головой и едва не падает на пол. — Ты просто отвратителен, Ким Намджун — обессиленно шепчет он, заставляя Намджуна паниковать и лихорадочно обдумывать, в чём он опять проебался, — Мало тебе того, что я второй раз за сутки меняю тебе повязку, ты решил меня самого в крови вывозить? У тебя губа треснула, идиот. Отвратительно. Голос старшего дрожит всё сильнее, и Намджуну хочется убить себя за это. За то что снова, в очередной раз доставляет ему неприятности. — Только не уходи, Хосоки, ладно? Я больше не буду. Ничего не буду больше. Мой Хосоки… — он срывается на бессвязный бред в самое ухо старшего, но послушно держит дистанцию, изо всех сил стараясь не задеть мочку уха окровавленными губами, — Пожалуйста, дай мне шанс. Хосок как-то неопределённо вздыхает и долго молчит. — Если бы я хотел уйти, я бы сделал это, — наконец говорит он, — Тебя не смущает, что, несмотря на все твои выходки, я всё ещё здесь? Он беспрепятственно встаёт с дивана, потому что Намджун ослабляет на нём хватку, брезгливо подбирает грязные бинты и одежду младшего и выходит из гостиной. Чтобы вернуться с чашкой чая и тостами. Намджун думает, что Юнги больше никогда не придётся тащить его до квартиры.