Взлетать

      И снова они в Техасе, в затхлом грязном мотеле, одном из тех, что теснятся по всей протяжённости трасс как грибы после дождя, в маленьком тёмном номере — двойнике всех других номеров во всех этих мотелях-близнецах.       ДеБланк, как всегда преданно, наблюдает за Фиором, сидящим на краю единственной в комнате двуспальной кровати. Он растерян. И счастлив притом бесконечно.       А Фиор… Ну, Фиор расчёсывает москитный укус.       — Если бы мы всё ещё были настоящими адефи, ты просто мог бы меня пристрелить, и мне не пришлось мучиться вот с этим, — сетует он серьёзно, продолжая яростно шкрябать уже болезненно красную кожу. — Я бы очнулся как новенький, безо всяких изъянов!       ДеБланк вздыхает: порой идеи Фиора просто невозможные. Он весь целиком невозможный и непостижимый, и нравится так ему, может, поэтому?       Правда, в последнее время он подрастерял свою лёгкость и наивность, их общая несправедливость тенью лежит на его лице, сминает лоб мелкими обеспокоенными морщинками. Это больно: видеть Фиора таким.       — Ты и «старенький» совсем неплох. К тому же прятать тело — целая история, ты знаешь, — подойдя ближе к другу, он пытается растрепать его короткие волосы, но тот вывёртывается из-под его руки и бросает задумчивый недовольный взгляд. — Перестань, будет болячка. Есть хочешь?       — Немного, — кивает он. — Техасский бургер. С двумя котлетами. И Читос с беконом.       — Значит, Читос, — повторяет ДеБланк рассеянно и, обхватив его запястье, тянет за дверь, — пошли.       ДеБланк не знает, чувствует ли Фиор то же, но на самом деле, ему никогда не было так хорошо. Ему боязно, конечно, но вот… свобода — она переливается игристым вином в нём, пьянит, переполняет, воздушным шаром встаёт где-то у горла. Если так подумать, отбросив предрассудки, перед ними открывается ведь теперь весь мир: любые занятия, места, люди, возможности.       Но ему определённо не нужен этот мир, если Фиор будет таким же печальным и потерянным, как выглядит сейчас, облизывая пальцы в кукурузных крошках и специях.       — Так что теперь?       — Ммм? — переспрашивает Фиор, продолжая смотреть в одну точку круглыми голубыми глазами, приподняв короткие брови.       — Хочешь попробовать что-нибудь? Раз уж теперь… — нерешительно протягивает ДеБланк, — можно? Ну, знаешь, — он усмехается нервно, пытаясь показать, что шутит (а шутит ли?), — алкоголь покрепче? Азартные игры? Может, наркотики? Кокс, там, или… Продадим оружие, нам теперь не нужно.       Фиор машет головой как-то даже испуганно и молчит. ДеБланк чувствует себя полным придурком.       А ещё он ощущает появление смутной вины, которая шевелится теперь холодом где-то под кожей. Они знали, так и будет, знали все последние дни, и хоть не говорили об этом вслух, о том, что скоро всё изменится в их жизнях навсегда, вроде бы смирились. ДеБланк так и вовсе торжествовал украдкой, они могут творить, что вздумается, дозволение получено, но что с ним делать, собственно, они, как оказалось, и не знают.       В безмолвии они возвращаются в номер, всё так же молча Фиор идёт в душ после него. Остатки ликования внутри улетучиваются с каждой минутой, сменяются вязким, липким унынием.       За стенкой слышится звук работающего телевизора, за другой — чей-то смех и громкие пьяные беседы. Мотель переполнен, и деньги у них есть, но почему-то они остановили свой выбор именно на нём.       «Молодая пара, путешествуете по штатам?» — спросил их улыбчивый портье с острым лицом, отдавая изукрашенные ржавчиной ключи днём. ДеБланк бы ответил: «О, совсем не молодая, что вы!» — и засмеялся, но бросил взгляд на Фиора: тот странно дёрнул плечом и насупился. И он промолчал.       Они так долго, целую жизнь были друзьями, напарниками, а теперь им незачем оставаться вдвоём, но разойтись нереально и не нужно, конечно же, по крайней мере, он так чувствует. Кто они, как не пара, если столь давно рядом, и разлучаться не собираются, хоть теперь и можно? Человеческие пары, обычно вроде часто обнимаются по-особенному, целуются, ну и вообще, не только комиксы читают вместе, и ДеБланку хотелось бы делать это всё, но он нисколечко не уверен, что Фиору хочется того же.       Он никогда не замечал, чтобы тот реагировал на тактильные контакты так же: у ДеБланка разбегаются косяками мурашки, ноги подкашиваются, и появляются прочие неудобства от мимолётного касания тонких пальцев к его коже у шеи, а Фиор обнимает его спокойно, и даже сердце не изменяет свой темп, в то время, как его заходится в грудной клетке уставшей раненой птицей. Но ДеБланку наплевать, конечно, он готов быть спутником жизни своего лучшего друга и без всех этих людских глупостей.       Желтоватые, в пятнах обои в мелкий серый цветочек у потолка погрызены плесенью, и постельное бельё сырое, замечает ДеБланк, укутываясь в один из старых, пахнущих пылью пледов. Есть в этом своеобразный уют. Второй, для Фиора, он оставил на краю кровати свёрнутым, но, вернувшись, тот игнорирует его, забирается под одеяло к ДеБланку, притворяющемуся спящим, и со вздохом обнимает его, опутывает ногами и руками, как человечий ребёнок большого плюшевого зверя.       Фиор его, разумеется, любит, и он это знал всегда, но любит ли он его так? Иногда ДеБланка изнутри царапают малодушные и стыдные мысли: он мог бы отдать все возвышенные благородные чувства своего Фиора, взамен на каплю таких же, как у него, земных, человеческих до животности, низменных, что мучают его так давно, так сильно.       ДеБланк всё ещё пытается усмирить ненужное, непрошенное чувство, одновременно заполняющего и его грудь, и живот, и даже голову, отбрасывает запретные образы, мелькающие в мыслях ускоренным диафильмом, и пытается уснуть. Первое удаётся плохо, а со вторым он худо-бедно справляется под утро, продолжая видеть всякие прекрасные блудодейства во снах.       Они просыпаются от жары к полудню с переплетёнными конечностями, как пара разомлевших на солнце ужей, Фиор щурится на свет, нещадно обволакивающий их, льющийся из-за мутного окошка под потолком, и когда он выпутывается из крепких объятий, ДеБланку становится как-то особенно тоскливо, не хочется отпускать этот момент, ему попросту страшно двигаться дальше.       Страшно, но нужно, поэтому они собирают нехитрые пожитки и забрасывают снова в свой древний автомобиль, и едут долго-долго, пока нестерпимо не начинает хотеться спать и есть, едут куда-то, хоть куда-нибудь, чтобы остановиться снова у дороги, чтобы не оставаться вдвоём надолго в замкнутом пространстве с пугающими теперь мыслями.       Они, не сговариваясь, решают не преследовать Кастера, но едут всё равно в ту же сторону, следуя по незримым его следам, и вскоре покидают штат. Дни смазываются в один: длинный, состоящий из дорог, пыли и желтеющих полей где-то на периферии зрения, останавливаются и снова едут.       И гадливо в голову снова проникают мысли: «А зачем всё это было, в чём замысел, для чего пройден такой путь, чтобы не знать теперь, что с этим делать?»       Похоже, теперь он понимает, что такое быть падшим. Заморачиваться всеми этими штуками, вроде смысла жизни, злиться на Бога, вот только у них нет такого спасения, как у простых людей без подобного прошлого, они не в состоянии отмести обиду и просто молиться, забыв обо всём, не на кого им возводить глаза к небу, и никто не услышит их.

---

      Вечером он приносит пиццу под толстой шапкой сыра в очередной снятый ими номер, этот получше предыдущих, и кровати тут две (не сказать, что это сильно радует). Они едят, разговаривая на отвлечённые совершенно темы, смеются неловко. Он запивает пиццу Mountain Dew и передаёт жестяную банку Фиору — в автомате была только одна, а Кола им обоим не особо нравится.       С пиццей вскоре покончено, а с образовавшейся внезапной неловкостью нет.       ДеБланк снимает свою слишком уже привычную шляпу, он даже не замечал, что всё это время был в ней, и оглядывает печально комнату, прикидывая, на какой кровати Фиору будет удобнее, а какую занять ему.       — Ну вот, кровь, — внезапно слышится раздосадованный слегка голос его друга, и он демонстрирует свою ужаленную руку, которую всё же умудрился разодрать, удивлённый, будто всё к этому не шло.       — Погоди, — ДеБланк лезет во внутренний карман, где припрятана фляжка «на всякий случай», и достаёт оттуда ещё и носовой платок.       Он становится перед Фиором на одно колено и берёт его ладонь, смочив ткань в виски, прикладывает к царапинам. Фиор шипит, но руку не вырывает, смотрит доверчиво и тепло.       — Говорил же. Надо купить что-то от аллергии, и вообще, от насекомых, как-то странно они на тебя реагируют, у меня вот ни одного укуса, — говорит он сконфуженно и прочищает горло, бросает на Фиора взгляд снизу вверх, а тот неотрывно глядит на него. Они очень близко друг к другу, — подержи вот так, ладно?       Попытавшись встать, ДеБланк осознаёт, что больше не он сжимает руку напарника, а тот держит его, крепко, и, кажется, не собирается отпускать. Глаза его блестят, в них отражается жёлтый свет лампы, стеклянный абажур которой изнутри усыпан несчастными, давно почившими там мошками, так стремившимися к свету. Он стремится к Фиору так же всю жизнь, и дальше будет, даже если придётся кончить, как они.       — Я, знаешь, как ты просил, подумал, — говорит Фиор тихо и твёрдо.       — О чём?       — Подумал, чего бы мне хотелось попробовать из… ну, ты понял. Людских пристрастий.       — И чего? — ДеБланк сглатывает и прячет волнение за улыбкой, — мне сбегать за кокаином всё же, или начнём с травки?       — Если честно, я давно это знал, — Фиор пропускает эти глупости мимо ушей и продолжает. — И, в общем-то, вот.       Что такое «вот» ДеБланк имеет честь узнать уже через пару мгновений, когда каким-то немыслимым для себя образом оказывается уже на уровне лица Фиора, а плечи его стиснуты тонкими длинными и сильными пальцами, а к губам прижаты другие, сухие губы.       ДеБланк чувствует себя вовлечённым в какую-то странную игру, о которой и не догадывался до сегодняшнего дня, это похоже на злую, несмешно-смешную шутку, но почему-то он не сердится, наоборот, очень даже рад.       Оторваться невозможно абсолютно, хотя в голове мерцает ярко-красным сигнальная лампочка, и воет сирена: «Неправильно, ты зашёл слишком далеко, он этого не хочет, не может хотеть, прекрати». Но это ведь не он, не ДеБланк начал, это Фиор ему своими поцелуями, неуклюжими, но требовательными, горячими, говорит: «Я разрешаю, ты не выдумал это, это не твои глупые фантазии, и даже не сон, меня можно хотеть».       Его и невозможно не хотеть, не любить бесконечно.       И теперь, кажется, не нужно оглядываться на всё эти «не», в голове только «да, да и да», а ещё изумлённое: «Почему»?       Он задал бы этот вопрос вслух, но его хватает лишь на:       — Фиор, милый, стой, ты…       — Что? — перебивает его Фиор тут же, заглядывая пытливо в глаза. — Тебе не хочется? Мне нравится. Я хотел бы продолжить. У тебя колется борода, кстати.       — Извини?       ДеБланку тоже очень хочется. Хочется всего и сразу, и таким глупым теперь кажется, что всё это происходит именно сегодня, когда кровати зачем-то две: несуразные и узкие, совсем даже не мягкие, он убеждается в этом спустя пару минут, оказавшись опрокинутым на одну из них.       В нём нет этой «типичной» неловкости, о какой твердят обычно в книгах, которые он тайком проглатывал иногда, вслед за Фиором, ему не стыдно ни за волосы на груди, ни за живот, живот как живот, у Фиора вот нет его, только кости торчат, и он кажется невозможно красивым.       — Может, не знаю, свет выключить? — спрашивает он всё же настороженно, будто давая время себе и Фиору, секунду на передышку, последний шанс остановиться.       — Глупости какие, — фыркает скептично тот, развязывая свой галстук, усевшись пока что на его ноги.       Ну, вот и всё. Никаких шансов.       Никаких шансов остановиться, вернуться к прошлому, вернуться домой, расстаться, стать несчастливыми — по крайней мере сейчас, они, кажется, оба в этом уверенны.       Всё происходит быстро и неловко, жарко и удивительно. И после, когда они разгорячённые, мокрые, лежат, пытаясь перевести дух, и дурацкая улыбка выплывает на его лицо, и он утыкается бородой в тощую грудь Фиора, у которого знакомый взгляд: так он смотрит, находя новое занятие, до сей поры неизведанное, но весьма приятное, ему приходит в голову мысль: «Как люди, вообще, понимают, что пора остановиться?» Он бы продолжил прямо сейчас, он продолжал бы это всю жизнь.       Так вот, оказывается, в чём смысл. Им необходимо было упасть, дождём пролиться на Землю, чтобы после радугой, невероятной, семицветной и, чёрт побери, безумно яркой, взойти. Вместе.