Your Harmony

Роберт Даллас — он же Синий Инженер — с облегчением скинул каску и размашисто бросил её на верстак. Несмотря на несколько часов упорной работы он чувствовал себя прекрасно. В большом деревянном ангаре царила великая тишина; запах тёплого дерева и сена забивался в ноздри, волшебно кружил голову — и он ощущал, как что-то поёт внутри, легко и ненавязчиво. Пам-па-рам-пам. Это Вдохновение, и оно казалось бесконечным, как светлая степь снаружи. Он вышел из дверей навстречу белому солнцу и пронзительно голубому небу, вздёрнув наверх руки и потягиваясь, будто радостно приветствуя этот суровый и мрачный мир, который сейчас совершенно таким не казался. Тёплый ветер колыхал ласковую зелень под стрекот кузнечиков, а воздух насквозь пропах тёплой землёй — его настоящей стихией. На полсотни километров вокруг — ни единой живой души, поэтому ничего не мешало Инженеру хранить здесь, в этом уголочке красоты, свою большую тайну. Тайна занимала где-то половину места в ветхой постройке. Тайна ещё не была закончена, хотя Даллас трудился над ней вот уже несколько месяцев, перетекающих в года. Он гордо окинул её взглядом светлых глаз, хотя понимал, что гордиться пока очень-очень рано. Роберт Даллас не был гением; он был просто хорошим инженером. Не он придумал респаун, медиган и телепорт. Не он был выходцем из знаменитого рода. И уж конечно не он получил одиннадцать докторских вместе со старой рассохшейся гитарой. Но, тем не менее, ещё не достигнув своей цели, он был счастлив её предвкушением. Стоя сейчас на пороге своих сорока с лишним, Роберт испытывал то редкое, драгоценное чувство, когда всё прошлое остаётся далеко позади, а будущее поёт звонким чистым голосом, обещая, обещая… Он чувствовал себя таким богатым, не имея ещё практически ничего. Он хотел куда большего, чем ему могло предложить простое ожидание. — Ещё совсем чуть-чуть… — хлебнувши пустоты, прошептал себе Роберт. — Ещё немного. - - - - — Эй, пчёлка! У тебя есть мечта? Конагер в недоумении обернулся. Он без понятия, с чего Динго задаёт такие странные вопросы, развалившись на ящиках и надвинув шляпу на верхнюю половину щетинистого лица. Снайпер — далеко не романтик. У него сгорел нос и верхняя губа; теперь, наверное, болят и чешутся. От его длинной фигуры несёт табаком, ленью и мещанским спокойствием; это напоминает о доме, но в то же время и отвлекает. Вот приспичило же ему потрепаться… — Наверное. Должна быть где-то… — Не-е-е, друг. Это всё отмазки. Это тебе не гайка, которая укатилась под пыльный диван и которую надо искать. Тут всё проще. Оно от сердца идёт. Вот так. Часы на запястье блестят от ярких лучей, когда Снайпер взмахивает волосатыми тонкими руками, неловко изображая взрыв. Делл в ответ лишь хмурится и молчит. У него все хорошо. Любимое дело, чудесная работа. Много денег. Перспективы — и ещё куча времени их реализовать. Барбекю по выходным, отпуск два раза в год, секс — когда пожелает. Он счастлив по-своему. Ему, в общем-то, мечтать не о чем. — Это плохо, — говорит ему Манди, качая головой, словно какой-нибудь профессиональный психолог. — Что конкретно? — жмёт плечами Делл, поднимает густые брови в непонимании. — Застой. Видел воду в прудах? Она зелёная, цветёт, воняет и уже ни на что не годится. С душой то же самое. Нельзя ей преть в тесных рамках. — Странно слышать всё это от тебя, приятель. Внезапно полюбил философию? — Думать ещё никто не запрещал. Я вот, например, всегда хотел попасть на необитаемый остров. Ну, знаешь, где-нибудь в Тихом океане. И чтоб там пальмы, лианы, песочек, зверюшки дикие. И чтоб вообще никого. Охота, рыбалка, выживание, риск… и полагаешься только на себя. Но только моих стариков кто кормить будет, если я уеду? Отец уже старый, ферму толком содержать не может. Это он чисто для формальности слюнями на меня брызгает, а на самом деле… Манди замолкает, тяжёло и совсем не притворно вздыхая. Что ни говори, родители — больная тема. Но Деллу не слишком интересно. Делл никак не может отладить мини-турель и поэтому немного злится. Вроде бы такая привычная, родная конструкция… — Я летать хотел, — хмуро выдаёт он, загоняя одну деталь на место. — В детстве. Как и все, наверное, хотели. Помню, каждую ночь снилось, что у меня на спине во-о-от такие крылья. — А потом? — интересуется австралиец. — А потом прошло, — ставит точку Инженер вместе с решительным ударом разводного ключа. Турель пищит и крутится вокруг своей оси, ища очередную жертву. - - - - К нему часто приходит его Синий коллега. Является вне рейдов по всяким мелочам — одолжить инструмент, спросить совета, позвать на обед — и попутно излучает какие-то неимоверные волны обожания. Делл просто купается в этом невербальном потоке, плещется, будто в центре южного горячего моря. Безграничность этого молчаливого восхищения даже пугала; Конагер прекрасно понимал, что так не могут относиться к обыкновенным кумирам. А ещё через короткие пару месяцев он окончательно убедился, что случай Далласа запущен так, что его уже не исправить. Делл не поощряет своего доппельгангера, но и не уклоняется от разговоров. Ведь Роберт — неплохой механик и замечательный человек, всё ещё не утративший юношескую рассеянность и способность витать в облаках даже в бою. Красному немного завидно; ему вот неоткуда черпать столько вдохновения, чтобы с таким же упорством продолжать приходить на чужой порог — и пытаться, пытаться, пытаться… — Я хотел сказать… — В чём дело, партнёр? Красный упускает момент, когда Синий оказывается непозволительно близко — и волны превращаются в шторм, захлёстывающий с головой. Даллас выше его на несколько сантиметров, и приходится смотреть немного снизу вверх, на это неописуемое доброе лицо с блестящими океанами глаз. Он чуть шире в плечах и самую капельку сильнее. Конагер соврал бы, если бы сказал, что совсем не боится… но ведь страхи бывают разные. Одни похожи на ползущее, липкое, холодное нечто. Они парализуют и не позволяют даже нормально думать. Другие напоминают невесомых порхающих насекомых. Они волнуют, заставляют покрываться мурашками. Но от чего же? Конагеру кажется, что он получил ожог от широкой лапы без перчатки на его плече. Сквозь комбинезон, через мятую рубашку. — Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — Роберт запинается на середине предложения, но героически его заканчивает. — Если вдруг что-то случится… — Я знаю, — спокойно говорит Делл, слегка и натянуто улыбаясь, чтобы хоть как-то скрасить неловкость момента. Не стоит сейчас говорить, что половина Красной команды — и без того к его услугам, и что вряд ли теперь в его жизни случится что-то из ряда вон выходящее… Но ведь ему несложно ободряюще хлопнуть по чужой руке и принять к сведению, чтобы окончательно захлебнуться в чужом восхищении. Даллас сияет как сверхновая, неловко топчась на месте, а затем всё же уходит, обязательно обернувшись в дверях назад. Красный усмехается. Каждая подобная фраза звучит от Синего как признание. Уже в двадцать седьмой раз подряд. - - - - Роберт знал, что с ним всегда было что-то не так, но понял это слишком поздно. Его донельзя консервативные родители учили: люби женщину. Сказал «люблю» — значит женись, и всё тут. Наверное, именно поэтому Даллас никому такого и не говорил. Не хотел дальнейших проблем. Не хотел впутываться и обманывать понапрасну. Обещать несбыточного тоже не хотел. По крайней мере, до тех пор, пока не поймёт, в чём проблема. Ну и вот. Женщин было много. Они улыбались, кружились в разноцветных вихрях своих платьев, просили, требовали, отдавали взамен. Расставляли сети и гнали прямиком в них, в эти дурманящие, но дырявые путы, в которых всегда находилась лазейка. Они пытались вытеснить скромный мир Далласа и навязать свой, пускай уютный, пропахший духами и помадой, но всё-таки не тот, который был так привычен. В женщинах всегда чего-то не хватало. Чего-то неуловимого и важного. Понимания. Терпения. Искры Божьей. Чёрт его знает. Не хватало — и всё тут. Роберт Даллас не был гением; он был просто хорошим инженером. Он знал и любил своё дело, он был готов посвящать ему всё: силы, время, душу и сердце. Женщинам это не нравилось, и они уходили, оставляя его наедине с работой и нерешённой до сих пор проблемой. Инженер был неосознанно благодарен, хотя и чувствовал неясную вину. Так он и жил, отчаянно пытаясь найти выход из замкнутой цепи. А поскольку Даллас был умным человеком, отчаянно хотевшим гармонии с самим собой, то выход наконец-то нашёлся. И стоило ему попасть в проект, увидеть маленького Делла Конагера, услышать его голос с акцентом и узнать о нём немного больше, чем обычно стоит знать о «врагах», он понял. Выход единственный — и правильный. - - - - — У вас какой-то совместный проект? — мимоходом интересуется Медик; шесть минут назад он разминулся с Синим в коридоре. По кухне раздаётся тихое дзиньканье ложки в прозрачной кружке с чаем; доктор вынимает её, облизывает, кладёт рядом — и вежливо смотрит на коллегу, ожидая ответа. — Не-а, — качает головой Делл, зашедший сюда перехватить пару крекеров. Хорошо, что он стоит к эскулапу спиной, роясь в верхних шкафчиках и смешно вставая на цыпочки. — Что-то он сюда зачастил, — продолжает немец. — Прямо как к себе домой. Нет, ни я, ни ребята ничего против не имеем, наверное… Хвостиком за тобой бегает. Глаз не спускает. Как не зайду к тебе в мастерскую — он тут как тут. И морда счастливая-счастливая. Аж завидно делается. — Ты на что намекаешь? — попытка хорошей мины при плохой игре заканчивается провалом, потому что в следующую секунду Медик заявляет: — Не намекаю, а прямо говорю. Знаешь, сколько это уже продолжается? Я бы на твоём месте что-нибудь предпринял. — Например? Выгнать его? Провести задушевную беседу? Или вмазать со всей дури? Я так не могу, извини. — Радикалист, — фыркает эскулап; хорошо ему рассуждать с бисексуальной ориентацией наперевес. — Ты главного не видишь: капля камень точит. А его упорству стоит позавидовать. Будь я на твоём месте… — Тьфу на тебя. — Но… — Всё. Молчи, док. Ты не на моём месте. — Очень жаль, — немец жмёт плечами и делает глоток, шурша газетой. И отчего-то даёт повод крепко, крепко задуматься. - - - - — Слушай, Даллас, надо бы поговорить… — Идём. Синий безаппеляционно берёт его за руку — и у Конагера исчезает весь чётко выверенный и построенный по кирпичику монолог о том, что им по-хорошему надо бы разойтись насовсем. Синий взволнован; он не улыбается, как обычно, и чуть влажные пальцы сжимаются крепче механических. На их счастье, на пути им никто не встречается, когда они выходят с базы, пересекают двор и топают прямиком в чужую обитель металла. Делл идёт следом и молчит, ибо просто не может отодрать язык от нёба; организм парализуют те самые порхающие насекомые страха, но вместе с каким-то нездоровым любопытством. Нет, он почему-то верит, что всё будет хорошо, но… — Я его закончил, — тихо и очень возбуждённо говорит Роберт, пока телепорт на полу раскручивал лопасти. — Ты не представляешь, как долго… как ужасно долго. Я думал, что уже никогда. — Во имя Сэма Хилла, о чём ты? — обретает дар речи Инженер, но всё-таки подходит, всё-таки встаёт на родную конструкцию, катавшую туда-сюда ещё его отца. Потому что знает: спрашивать Синего сейчас — такая же бесполезная вещь, как вода в застойном пруде. Что бы там ни было, это надо просто увидеть самому. - - - - И Делл видит. Чёрт подери, он стоит в оцепенении и смотрит, стянув с себя привычные гогглы и нелепо приоткрыв рот. Даллас опять держит его за руку, но сейчас техасец не обращает внимания на такие мелочи. — Ты собрал его в одиночку? — Да. — И чертежи тоже твои? — Да. — А детали с приборами? — Заказал у Манн Ко. Потихоньку и не все сразу. В ангаре стоял ярко-жёлтый, новенький кукурузник, очень похожий на те, что в детстве летали над золотыми полями с пшеницей. Двойные крылья, пропеллер, закрытая кабина. Маленькая, но гордая железная птица, покоряющая небеса наравне со своими крупными собратьями. Не нужно быть гением, чтобы суметь её сделать: нужно быть просто хорошим инженером. Таким как Даллас. И иметь за пазухой тонну вдохновения, огня и упорства. Как у Далласа. — Он… летает? — севшим голосом глупо спрашивает Конагер, не в силах оторваться от простого чуда техники; так хотелось забраться внутрь, оценить чужую работу, вывести самолёт из ангара — и взмыть, взмыть прямо к белому солнцу… — Ещё бы, — к Роберту вернулась его вездесущая улыбка. — И он теперь твой. — Что? В ответ на верстак шлёпается толстая папка с бумагами: техпаспорт, руководство по эксплуатации (и кому это оно надо?), документ собственности. Деллу почему-то без надобности смотреть, чьё имя стоит в графе, потому что он верит и не верит одновременно. Он наконец-то поворачивается к Синему, до сих пор не отойдя от шока — и улыбка становится шире. — Но ведь… не стоило… — Стоило, — отчаянно кивает Роберт, в едином порыве заключая чужое лицо между своих ладоней и не встречая больше сопротивления. — Ещё как стоило, — повторяет он в самые губы техасца, целуя его так искренне и нежно, что у Красного кружится голова и внезапно подгибаются колени. Он мычит, хватается за широкие плечи, чтобы не упасть, но его умная голова уже совсем не властна над телом, сломленная последним и самым мощным ударом. Южное горячее море топит в себе, опуская на самое дно и придавливая сверху толщей волн, и Делл не может сопротивляться. В какой-то момент он начинает отвечать с такой же жадностью, будто она тоже была накоплена годами ожидания. В какой-то момент понимает, что его припёрли к верстаку и теперь сладко прижимаются вплотную, пропихнув колено между крупных бёдер. Даллас не мог от него оторваться; ласкал язык, покусывал губы, молча, счастливо, чувствуя, что спустя много-много лет всё наконец-то, наконец-то идёт правильно. Что думал Конагер — никто не знает, потому что он больше не думал в принципе. - - - - — Как ты его назвал? — выдохнул Красный, наконец-то получивший возможность говорить; он не заметил, как схватился за чужой коротко остриженный затылок, чтобы не отстраняться как можно дольше. — «Гармония». То, что я искал всю свою жизнь… — И нашёл? — И нашёл, — подтверждает Синий, крепко обнимая коллегу. Совершать второй тестовый полёт они будут завтра утром.