Blue Blood

Череп приходит только тогда, когда ему что-то нужно от Седого. Распахивает дверь, грозным взглядом выгоняя посетителей из обители колдуна - в тех случаях, когда тот не один. Ему плевать, что Седой плел пришедшим важные сказки, заговаривал им сердечные раны или учил искусству созерцания. Черепу было нужно - и это всегда решало всё. Он был такой с самого детства - привыкший брать, помечтать своей невидимой печатью всё, что ему приглянется. Всех, кто ему приглянется. Его картонные враги с сабельками карточных королей, в свою очередь, навсегда оставались только его врагами, и он испытывал этакую вражью ревность, стоило им досадить кому-то другому. Седой напускает на себя неестественно отрешенный вид, когда слышит уверенный ритм его шагов в коридоре - тяжёлые черные ботинки - , и насыщает воздух комнаты табачным дымом. Они оба плещутся в нём, как рыбки в несвежей воде аквариума. Каждый раз, когда Череп приходит к нему - шумный, громкий, самоуверенный, мальчишка, что бы он о себе ни мнил, - Седой находит тысячу дел. Принимается кормить рыбок, плести амулеты, раскладывать спички в ровные ряды - что угодно, лишь бы реже встречаться с жаждущими ответа глазами, что сверкают, как два угля. Голос Седого моментально, бесконтрольно становится глуше, тело и разум теряют всякую способность к сопротивлению. Да, Череп, конечно, Череп. И внутренне его передергивает, когда он произносит эту кличку. Ершистая, показная; он ведь не такой, совсем не такой. Седой чувствует себя таким усталым. Сделай так, чтобы она мне дала, Седой. Помоги мне удержать власть над ними, Седой. Залечи моё разбитое сердце, Седой. Когда Череп приползает к нему пьяный, злой, искусанный чужой холодной любовью, затворник ломает нервно пальцы; он знает все симптомы разбитого сердца, он сам носит Хиросиму в груди. Не стоит большого труда опознать болезнь. И бледные пальцы дрожат, когда он давит окурок об пол, тянется за пластиковым стаканчиком, наливает сладкое пойло. Решается коснуться плеч, зная, что Череп, чей разум сейчас погребен под обломками очередной игры в любовь вожака и его королевы, не заметит это невесомое касание. Ему хочется плакать и касаться этих плеч губами - как же тебе больно, должно быть, как же. Череп изливает на него душный поток откровений, кто она, где, когда и с кем; как он обо всём знал, как закрывал глаза, как она лгала и касалась его предплечья - ну как ты сейчас. Он пьёт и говорит, говорит и пьёт, и Седой молит всех богов, чтобы это уже закончилось - в нём нет сил на сочувствие, ты же сам, дурак, виноват, ты же знаешь, что о ней говорили. Седой чувствует себя усталым стариком; табака категорически мало. Под конец тянущего откровения Череп зло, грубо, ненавидя целует Седого; на коже плеч остаются синяки от его пальцев, губы кровоточат. Седой поправляет халат и смыкает белесые ресницы, когда Череп, всё такой же злой, уходит, хлопнув дверью. Череп ненавидит Седого, как ненавидит себя, когда ночью, дав неспящей, но мудро не замечающей криков и скрипов стае комнаду замолкнуть, идёт в комнату Седого, чтобы втрахивать того в матрас, впитавший винный запах. Седой ничего не умеет и не хочет учиться, его возможности в движении, да и в ощущении, весьма ограничены, и Череп остервенело, зло лупит его по щекам, пока тот не вскрикнет обижено, искренне - как ребенок, пока не схватится за полыхающую щеку. Маленький черепок со звоном удаляется о металлический армейский жетон, выменянный Черепом у кого-то и на что-то в годы золотого детства. Седой позволяет ему. Каждый раз - просто позволяет. Открыть дверь с ноги, выгнать того способного безрукого мальчика, всю ночь жаловаться на девушек, рычать от невзаимных, несправедливых чувств, что бродят внутри. С каждым днём он всё отрешеннее, всё мраморнее. Он отсчитывает секунды, чертит пальцами цифры на предплечьях вожака. Седой стареет с каждым днём, и однажды сознаётся Черепу: - Когда они начнут рубить друг друга, ты не войдёшь в эту комнату и не спасёшь меня. Ты спасёшь её. Но и это вам не поможет. Седой в некоторой степени сочувствует этой темноволосой, напоказ мрачной девушке в чёрной шляпе, что верит россказням Черепа, игнорирует глупейшие ошибки в его письмах, целует его, гладит короткостриженый затылок. Седой это уже проходил, всё вырвалось пьяным, неуместным, подростковым признанием, когда он упорно рассматривал свои бледные тонкие пальцы, неспособные на работу, и выдавал обжигающую правду признаний: люблю, люблю, только тебя, отныне и вовеки веков; только твои губы, только твои руки. Череп тогда расплескал остатки дешевого вина, одарил неходячего пощечиной и покинул комнату. Месяцы молчания, разбившие сердце - и первая ночь, когда Череп вернулся с неудачного свидания, колючий, небритый, полез целовать зло и яростно, будто силясь что-то доказать - и в горле Седого застряло острым комочком "нет", да так и не вырвалось за все эти годы. А потом пришла пустота, обнимающая за плечи - ему стало действительно всё равно; Седой перестал гадать на кофе и картах, силясь узнать, навсегда ли новое увлечение Черепа. Седой старел, вростал в Дом, сливался с ним. ... Череп перекатывается на спину и закуривает, катая слова Седого под языком. - Значит, мы с ней умрём. - Все мы умрём, - волосы домовского колдуна красиво растрепаны, он выглядит расслабленным и ленивым, когда укладывает голову на плечо Черепа и берет сигарету на одну глубокую затяжку. Череп обдумывает услышанное - и не спешит вскакивать с матраса и торопливо одеваться. Седой дремлет на его плече, и в его снах впервые за долгое время нет чёрной крови, что течёт ему под ноги - ноги, которых нет по ту сторону сна -, пачкая красивые лакированные ботинки. Чёрная кровь Ведьмы. Алая кровь Черепа.