Я вернусь последним

«Одному из рыжих имя «Обреченный», Только их ведь трое… <…> Разделили имя между близнецами — Старшего забыли.»

В Форменосе было довольно весело, приближался День Звезды Амбаруссар. Все словно бы на время забыли, что из Чертогов Мандоса не вернулся самый старший из всех Феанорингов — Майтимо. Нет, на самом деле все помнили, что он должен вернуться, но ради младших они не хотели травить себе душу и печалить рыжих. Однако от наблюдательного Тэльво не укрылось то, что мама часто бросает взгляды в окно, а папа к вечеру мрачнеет, понимая, что атмосфера без старшего брата уже не та. Отпросившись, младший феаноринг утащил своего брата близнеца в свою комнату. — Жалко, что Нельо нет, — тихо прошептал с порога Тэльво. — Да, без него наша семья неполная, мне ещё Финьо жалко. У меня такое чувство, что он боится потерять своего лучшего друга, вернее даже не потерять, а не увидеть больше, по той причине, что он может не вернуться, — вздохнул Питьо. — Но нам надо верить в лучшее, — постарался как можно оптимистичнее подбодрить своего братишку Тэльво. — Майтимо обязательно вернётся. И всё будет как раньше, до Исхода. Близнецы обнялись, в то время, как внизу продолжалось празднество без них. Но оно было вялым и каким-то нежизнерадостным: Кано меланхолично пел грустные песни, Турко крутил в руке бокал за длинную и тонкую ножку, Куруфинвэ по обыкновению ел, а Морьо — хандрил. Нерданель и Фэанаро понимали, что настроения всё равно ни у кого не осталось, поэтому разрешили всем разойтись по своим комнатам, а сами, зайдя в спальню каждого из своих отпрысков, пожелав им всем спокойной ночи, ушли к себе. На Валинор опустилась ночь. Зажглись звезды, щедро усеявшие небосклон, стало очень тихо, только где-то вдалеке слышалась грустная песня Макалаурэ, ушедшего бродить в ночи.

«- Что ж тогда мне снится врозь душа и тело, <…> недвижим?»

Судорожно выдохнув, Нерданель резко села на кровати, разбудив спящего рядом с собой мужа. Тот, сонно произнеся что-то маловразумительное, тоже сел, глядя на бледную жену, а потом встревоженно спросил: — Нерди, что случилось, родная? — Мне приснился Нельо, — глухо произнесла женщина. — Так это же хорошо, — непонимающе проговорил мужчина. — Ты не понял, мне не просто Нельо приснился, мне приснилось, что его убили, — расплакалась нолдиэ. — Я боюсь, мелдо. — Не бойся, любимая, — погладил жену по золотисто-рыжим волосам, прижимая её к себе. — Я уверен, что всё с ним будет в порядке. Он долго увещевал перепуганную жену, пока она, наконец, не забылась сном. В двери постучались, Фэанаро вышел сам, глядя на нарушителя, которым оказался Кано, выглядевший не лучше Нерданэли всего каких-то минут назад. — Что случилось, Кано? — спросил кузнец. — Атаринья, прошу, помоги. Нам нужен конь… там… я не могу один справиться… — сбивчиво произнёс эльф. Феанор перебил рассказчика. — Что случилось? — Я Нельо нашел… — выдохнул юноша. — Атто, прошу тебя, поехали, иначе мы его потеряем! Не раздумывая больше, не задавая никаких вопросов нолдо кинулся в конюшню, где, напугав сонных коней, поседлал и вывел наружу двух жеребцов. Кинув поводья гнедого коня сыну, мужчина сел верхом на рыжего, и, ударив пятками по крутым бокам, послал коня с места в карьер, крикнув сыну, чтобы тот показывал дорогу. Менестрель, направив коня в нужную сторону, исчез в темном лесу, куда следом направился и принц нолдор.

«Рыжие ресницы, красное на белом, Белое на рыжем»

Темнота обступила двух всадников со всех сторон. В траве еле-еле мерцали светлячки — земные звезды Валинора, то и дело слышалось уханье сов и филинов, вылетающих на охоту, а деревья, при свете дня выглядевшие прекрасными, полными жизни — в темноте представали перед путниками как нечто страшное и ужасное. Кони дружно шли друг за другом, а эльфы тихо переговаривались: Фэанор хотел узнать от второго по старшинству сына, что же все-таки произошло в лесу. Из рассказа Макалаурэ картина выходила неясная и, более того, весьма печальная: когда Менестрель по привычке забрёл в лес, поляна, на которую он пришёл, внезапно озарилась ярким светом, а потом появился Майтимо, лежавший на земле, весь израненный и окровавленный, словно попал совсем не туда, куда нужно было вначале, конечно же певец попытался поднять брата, но из-за того, что тот был, во-первых, выше, чем сам Макалаурэ, а, во-вторых, еще и тяжелее, чем Кано, то менестрель решил прибегнуть к помощи отца. За разговором эльфы не заметили, как подъехали к той самой поляне, где остался рыжеволосый нолдо. Спешившись с коня, эльф кинулся к брату, слегка приподнимая его. Фэанор вздрогнул, увидев состояние старшего отпрыска, на котором, казалось бы, не осталось живого места. Он поразился, как Кано вообще узнал в нём своего брата. На белой рубашке проступили пятна крови, рыжеволосый захрипел и закашлялся, струйка крови потекла по разбитым губам, Кано и Фэанор с горечью переглянулись, но Нельо не очнулся. Наконец темноволосый эльф подхватил сына на руки, велев менестрелю подвести коня ближе, но кони, почуяв кровь, дружно заупрямились, хрипя и вставая на дыбы. Кое-как успокоив четвероногих друзей, нолдо подвел рыжего красавца к отцу, который посадил старшего сына в седло, невольно заставив того простонать, а потом сел сам, в то время как младший придерживал рыжевласого нолдо. Поблагодарив за помощь, Фэанор прижал сына к себе, ощущая, как тот безвольно облокотился на кузнеца. Кано тоже вскочил в седло, и оба нолдор наконец двинулись обратно, стараясь ехать как можно медленнее, чтобы не причинить боль и без того получившему где-то сполна Майтимо. Обратный путь прошел в полном молчании, каждый из всадников был погружен в свои думы, а раненный Майтимо так и не приходил в себя. Возле дома их встретили слуги, которые бережно взяли принца, унеся его в замок, другие помогли всадникам слезть с разгоряченных коней и увели жеребцов в конюшню, в то время как перводомовцы поспешили в замок, где намеревались найти старшего феаноринга. Высокий темноволосый нолдо на приказ Фэанора спокойно указал покои сына и благополучно ушел по своим делам, а Кано, не дождавшись конца реплики подчиненного, уже двигался по направлению в ту самую комнату, где когда-то давно, еще в те юные годы, на самой заре этого мира, звенел смех, звучали сказки на ночь, а также было тепло и уютно, как нигде больше, потому что это ведь комната старшего брата. Войдя в комнату, он остановился, наблюдая, как поднятые целители хлопочут вокруг Руссандола, переодевают во все чистое, обмывают его раны, пытаются расчесать запутавшиеся волосы, в то время, как сам пациент лежал мирно и спокойно, словно и не было ему больно. То и дело звучали отрывистые приказания, мелькали белые одеяния целителей, снующих туда-сюда то за чистой марлевой повязкой, то за нитью с иглой, то снова меняя алую от крови воду на чистую. Кано понимал, что сейчас он не должен спать, это было бы несправедливо по отношению к брату, но и что делать сейчас, менестрель не знал, разве что петь что-то успокаивающее, что-то… что может помочь быстрому заживлению ран брата. Решившись, он достал лютню, настроил ее, и, тронув легонько струны, заиграл негромкую мелодию, постепенно переходящую в Песнь Силы. Фэанор, заглянувший в покои старшего отпрыска подивился той картине, которую он застал: в камине горел огонь, мягко освещая комнату своим алым светом, даря комнате приятный полумрак, целители, которые остались дежурить возле Маэдроса, тихо-мирно спали, усевшись на мягкий пушистый ковер, возле стены на стуле прикорнул менестрель, бережно держащий в руках свою ненаглядную лютню. Идиллия, да и только.

«Но ворвется в двери непроглядной ночи Золото и черным, Тот, кто не поверит, просто не захочет, Слову «обреченный».»

На следующее утро у Мастера состоялся тяжелый разговор с женой, которая пыталась понять, почему супруг не ночевал дома. Фэанор, конечно, собирался рассказать рыжевласой нолдиэ про Майтимо, но в более мягкой форме, а тут пришлось все поведать прямо и по факту. Нерданель охнула, прижав ладонь ко рту, едва сдерживаясь от слез и быстро побежала к старшему сыну, чтобы убедиться, что сейчас ему ничего не угрожает. А Фэанор, вздохнув, отправился в столовую, дабы рассказать всё случившееся ночью сыновьям. Сказать, что они были ошеломлены, значит не сказать совсем ничего. Они подавленно ковырялись в тарелках, кусок в горло им уже не шел. Наконец Морифинвэ встав с места, заявил. — Что вы тут раскисли? Ещё не всё потеряно! Нельо вернулся? Вернулся! Живой? Ну относительно, да, но всё же это куда лучше, нежели после плена у Моргота! Согласившись с высказыванием Мрачного, остальные продолжили задумчиво ковыряться в тарелках. Конечно, Морьо прав, и теперешняя ситуация куда лучше, чем была тогда, когда его спас из плена кузен, но крохотные нотки сомнения все же остались. Это злосчастное «А вдруг…» мешало Первому Дому настроится на более позитивный настрой. Идиллию всеобщей семейной меланхолии и флегматизма нарушил приехавший кузен, который в очередной раз решил поинтересоваться: а не появился ли Майтимо? Беспрепятственно зайдя в дом, темнокосый нолдо нахмурился: раньше, хотя бы и два дня назад, такого не было, всегда стояла какая-никакая, но охрана. Застав почти всё, за исключением Макалаурэ и Нерданели, семейство Фэанора в столовой, Фингон осторожно поинтересовался, а что собственно говоря, случилось и не нужна ли помощь. На что светловолосый нолдо, подняв голову, мрачно сообщил о прибытии брата. Глаза нолфинга засияли от радости, когда он услышал эту замечательную весть. — Так это же здорово! — воодушевленно произнёс втородомовец и, осекшись, уже настороженно спросил: — Что-то не так? Трое феанорингов посмотрели на него как на идиота, а потом Куруфинвэ весьма «вежливо» донёс до сознания нолфинга мысль, что если бы Маэдрос вернулся живым и здоровым, то здесь бы гремели трубы и был бы праздник, а так, сейчас траур. Побледнев, нолфинг ринулся наверх в спальню своего кузена, благо, за все дни, проведённые в Благословенном Амане, он прекрасно изучил все пути, которые ведут в покои брата, потому что только там и можно было спокойно поговорить по душам. В покоях старшего кузена была мать и Кано. — Леди Нерданель, Макалаурэ… Aiya. — тихо прошептал он, посмотрев на них. — Он… умер… да? — севшим голосом спросил эльф. — Нет, — мотнула головой леди, проведя рукой по непослушным волосам сына. — Он еще жив. Целители сделали всё, что могли. Но мне кажется, что он и сам не хочет.

«И пройдет металлом, мороком, метелью, Босиком по нервам. Время не настало. Просыпайся, Нельо! Ты не сгинешь первым.»

— Леди, а можно… я сам с ним поговорю? — тихо произнёс Финьо, упрямо посмотрев на женщину, которая кивнув, решила выйти, чтобы не мешать разговору двух кузенов, если это еще можно было бы назвать разговором. Макалаурэ решил выйти следом за матерью, оставив таким образом их наедине. Фингон сел на стул и огляделся. Ничего, абсолютно ничего в этой комнате не изменилось: все тот же заваленный пергаментом с эскизами стол, сделанный из моренного дуба. Над столом в овальных узорчатых рамках висели портреты, заботливо выписанные рукой Нельяфинвэ, там была и его семья, и какие-то другие нолдор и нолдиэр, даже он сам — Финдекано — тоже был написан тем же кузеном, который, смеясь, утверждал, что такого красивого нолдо грех не запечатлеть. В углу сиротливо стоит позабытый мольберт, на стене, что примыкала к окну с севера, по-прежнему висел вытканный ковер. Окна, как и раньше, закрывали тяжелые бархатные гардины, темно-вишневого цвета с золотою каймой по краям. Да, ничего не изменилось, кроме того, что здесь больше не раздавался смех, не звучал негромкий говор. Да и сам кузен не улыбался более, лежа на своей постели. Сердце эльфа болезненно сжалось при виде брата, рыжие волосы, которого потускнели и поблекли, а на чрезмерно бледной коже лишь отчетливее виднелись сине-фиолетовые каналы вен. Синяки и ушибы, благодаря заклинательному пению брата и мастерству целителей удалось убрать, но вот шрамы… шрамы они убрать так и не смогли, как ни старались. — Нельо, привет. — неуверенно начал свой монолог Финдекано. — А ты знаешь, я ведь тебя ждал, очень сильно ждал, брат. Мама говорила, что я будто сошёл с ума, но это не так. Мы ведь друзья, Майти. Самые лучшие. Если кому-то из нас плохо, то плохо и второму, — голос дрогнул. — Я не представляю, что ты пережил, когда меня тогда не стало. Прости, Маэ… — замолкнув, юноша пару минут сидел в звенящей тишине. Отклика от брата он так и не услышал, поэтому нолдо продолжил говорить, — А знаешь, братишка, за окном уже весна. Новая листва дарит свой неповторимый аромат, птицы снова прославляют Эру, а в Тирионе готовятся к празднованию. Будет музыка, много гостей и всякие вкусности… Финдекано продолжал и продолжал говорить, рассказывая брату всё, что он когда-то хранил в душе, чтобы при встрече передать все эти истории. Незаметно спустился вечер, за Финдекано уже пару раз присылали гонцов с требованием вернуться домой, но юный сын Финголфина каждый раз отклонял приказы. Пока не грянул гром… Когда Финьо все же уснул, держа кузена за руку, в Форменос собственной персоной появился Нолофинвэ, который потребовал объяснить, какого Валарауко его сын не желает вернуться домой. Фэанор, посмотрев на своего брата, вздохнул и сказал, что он всё объяснит и утащил ошалевшего от такого поворота событий брата на кухню, достав бутылку лучшего форменосского вина. Разговор у братьев получился долгим, содержательным и весьма эмоциональным, и щедрым на ругательства. Но в целом к концу разговора младший финвион проникся сложностью ситуации и больше не стал препятствовать встрече Финдекано с кузеном, а поскольку уже стояла глубокая ночь, то Нолофинвэ решил переночевать в доме своего брата, который выделил ему гостевые покои и, подождав, пока Ноло уснет, ушел к себе в спальню. Утро встретило обитателей северной крепости весьма оживленно: пели птицы, предвещая новый день, по замку туда-сюда сновали слуги, готовя завтрак, а сами жители постепенно просыпались в теплых постелях. Первым делом феаноринги решили проведать брата, ради чего каждый счёл своим долгом убедиться в самочувствие брата лично, задавая разные вопросы сонному, ничего не понимающему Финдекано, который, буркнув, что пока все без изменений, снова уснул. После феанорингов в покои к старшему сыну зашли родители, поступившие куда мудрее своих отпрысков: заглянув в комнату и, убедившись, что состояние стабильно, они тихонько закрыли дверь и удалились в столовую. Последним посетителем оказался Нолофинвэ, которого крайне интересовало состояние племянника, а еще ему очень хотелось повидаться с сыном. Нолофинвэ повезло: когда он зашел в спальню, Фингон уже не спал, поэтому на все вопросы он мог ответить вразумительно и по теме. — Как он? — тихо поинтересовался у сына нолдо. — Всё так же, — вздохнул Финьо. — В себя не приходит… — Домой когда поедешь? — Подожду, пока Майтимо проснётся. — твёрдо ответил, глядя отцу в серебристо-серые глаза. — Ты уверен? — и, дождавшись ответного кивка сына, проговорил. — Будь осторожен. Надеюсь, скоро увидимся. — и с этими словами он покинул покои Майтимо. Финдекано снова повернулся к кузену, начиная что-то говорить. Так прошло несколько дней без видимого результата. Семья Майтимо, казалось, уже совсем отчаялась, хотя виду не подавала, а упрямый нолфинг продолжал разговаривать с кузеном, надеясь, что эти разговоры помогут вытащить кузена из этого непонятного состояния, похожего на сон. Целители исправно меняли ему повязки, обрабатывали раны, отмечая, что все заживает, но никто не мог понять почему эльф не приходит в себя, пока наконец Финьо в отчаянии не сжал руку кузена и не проговорил: — Нельо, я не дам тебе умереть, слышишь? Время еще не пришло! Просыпайся, брат. — после этих слов рука феаноринга слабо дрогнула, ответно сжав ладонь кузена.