Мерлиновы подштанники!

— Мерлиновы подштанники! Люпин подумал, что ему послышалось или приснилось, ведь все в Норе уже спали, а так ругаться среди ночи никто из Орденовцев точно бы не стал. Списав все на состояние полусна, оборотень лениво перевернулся на другой бок, и тут раздалось совершенно неприличное маггловское: — Черт! Черт! Черт! Ремус удивился, как он сразу не узнал этот голос. Впрочем, в зависимости от настроения у нее менялся даже голос, но все равно — не узнать голос Тонкс! Интересно, что она там делает в такое время? На самом деле, наверное, не стоит идти выяснять, но вдруг с ней что-то случилось? Люпин набросил на пижаму халат, нашел ногами тапочки и пошел вниз. Спустившись по лестнице, в гостиной, освещенной только волшебной палочкой, он увидел Нимфадору. Она сидела на диване, скрестив ноги по-турецки, и усердно ковыряла иголкой кусок ткани. Ремус откровенно поразился: раньше он даже представить не мог непоседливую егозу Тонкс за какой-либо требующей внимания работой. Она всегда была такая быстрая, порывистая, и терпеть не могла рутину — а тут… — Ай, черт! — взвыла Тонкс, сунув уколотый палец в рот. Люпин тут же бросился к ней, как будто почувствовал, что ей больно. Даже такая мелочь, как укол иглы, казалась ему по отношению к Доре непоправимым. Ему вообще казалось, что ей не место в Ордене, где все ежедневно рискуют жизнью, она ведь такая юная, совсем девочка. Не понимает, что творит; ей все игрой кажется, только после смерти Сириуса притихла немного. А еще после смерти Сириуса она призналась ему в любви, чем окончательно озадачила несчастного оборотня. С одной стороны, Ремус был счастлив, а с другой — он просто не мог позволить Тонкс связать свою судьбу с кем-то вроде него. Он уже старый, он беден и проклят, а она — молодая, талантливая волшебница, и у нее впереди вся жизнь. Ремус остановился за спиной Тонкс, глядя на ее руки с тонкими пальцами и выпирающими венками. — Ой, Ремус, — сказала она, повернувшись к нему, — а ты чего не спишь? — Бессонница, — коротко ответил Люпин, — а ты что делаешь? — Вышиваю, — мрачно ответила Нимфадора, продемонстрировав оборотню канву, на которой красовалась пара крестиков, — маггловское занятие, но миссис Уизли сказала, что это успокаивает. Ага, успокаивает! Я уже готова всех убивать! Эти чертовы нитки постоянно путаются, а еще я не могу удержать иголку и постоянно ею колюсь… Ай! Ну вот опять! — подняв руку, Тонкс продемонстрировала Ремусу указательный палец, на подушечке которого расцветала алая капля крови. Люпину стало не по себе. Он вообще не любил кровь, потому что, когда становился волком, слишком сильно ее жаждал и оттого себя ненавидел. Видеть кровь Доры — как самому пораниться. С другой стороны — ужасно хотелось попробовать. А еще — хотелось ей помочь, забрать хотя бы часть ее боли, и потому Ремус медленно наклонился, обхватывая пальцами запястье Тонкс, и осторожно слизнул кровь с кончика ее пальца, а потом поцеловал уколотое место. Кровь ее оказалась такой же, как у всех, с соленым привкусом железа, но Люпин был уверен, что различил в этом привкусе сладкую ноту летнего заката. Тонкс замерла, и только ресницы ее удивленно трепетали, а Ремус продолжал целовать ее руку, сначала — кончики пальцев, один за другим, потом — ладонь, потом — запястье. А потом она не выдержала, поймала его за воротник пижамы, дернула вниз и поцеловала в губы, ощущая вкус собственной крови. Люпин не пытался вырваться. До полнолуния было еще далеко, но от прикосновений губ Нимфадоры в нем пробуждалось что-то звериное, не дикое, но все равно опасное. Опустившись на диван рядом с Тонкс, он сбросил халат, чувствуя, как телу становится жарко… — Ребята, может, чаю? Сонный голос Молли Уизли прозвучал, как гром среди ясного неба. Тонкс и Люпин буквально отскочили друг от друга; Ремус тяжело дышал, Дора поправляла волосы, которые вмиг стали ярко-красными: верный признак, что она сердится. — Ой! — видимо, миссис Уизли только сейчас разодрала сонные глаза и поняла, что именно она прервала, — о, Мерлин, я не вовремя! Сейчас же уйду, а вы… продолжайте! — Нет-нет, Молли, я как раз думал, что неплохо было бы выпить чаю, — сказал Люпин, стараясь не смотреть на Тонкс. Он чувствовал, что предает ее, но ему все равно было больнее. — Да, Молли, чай — это отличная идея! — неожиданно радостно и дружелюбно ответила Дора, поднимаясь с дивана. Странно — Ремус ожидал от нее вспышки гнева, или хотя бы тщательно скрываемого раздражения, но Тонкс говорила так, будто ничего не случилось и Люпина тут даже и не было. Оборотню даже стало немного обидно. Явно расстроенная Молли направилась на кухню, Дора пошла за ней, бросив на Ремуса игривый взгляд и облизнув губы. Ему ничего не оставалось, как отправиться за ними. Когда Тонкс ела пирожные, она то и дело облизывала пальцы от крема и смотрела на Люпина так, что его бросало то в жар, то в холод. Ему стоило огромных усилий держать себя в руках, к тому же, Молли удалилась почти сразу, оставив их наедине. Вкуса чая Ремус даже не чувствовал. Он сгорал от желания, и видел такой же пожар в глазах Нимфадоры, но… не мог так с ней поступить. Минутная слабость может стоить слишком многого. Люпин был уверен, что после чая Тонкс его проклянет, но она просто доела пирожное, отставила чашку, пожелала ему спокойной ночи и ушла. — Ч-черт! — выругался Ремус, роняя голову на руки. За окном светало.