Мой дом - ты...

Пока Люциус завязывал шейный платок, стоя у высокого тройного зеркала, взгляд его то и дело падал на туалетный столик, заставленный флакончиками и шкатулками Гермионы. До приёма оставалось полчаса, и он всё гадал, сумеют ли они держаться на людях как ни в чём не бывало. Раньше у него не бывало проблем с самоконтролем. Раньше… пока не женился во второй раз. Гермиона же постоянно преподносила сюрпризы, и не всегда приятные. Перед выходом Малфой спустился в кабинет за своей тростью и невольно взглянул на чёртов журнал — последний сохранившийся номер. Тем сильнее его душило бешенство, что маленькая мерзавка выглядела на снимке восхитительно. На обложке большими буквами была напечатана её цитата: «Мой муж помог раскрыть мою сексуальность». Рука уже потянулась, чтобы открыть злосчастную статью, но Люциус одёрнул себя в последний момент и поспешил за ворота, чтобы аппарировать в Эдинбург. До сих пор не верилось, что Гермиона набралась смелости на столь откровенные заявления и, что хуже, колдографии. Маленькой миссис Малфой были свойственны безумные поступки, но в большинстве случаев она чётко понимала, где проходят границы дозволенного. Люциус недоумевал, что же заставило её согласиться на столь провокационную статью в самом популярном журнале Магического мира. Когда за завтраком сова принесла традиционную утреннюю почту со свежим выпуском «Час Ведьмы», Люциус едва не расплескал кофе. Последнее, что он ожидал увидеть, развернув журнал — снимки своей обнажённой жены, на которых она скромно прикрывает интимные места и смотрит в объектив томным взглядом. То, что Люциус почувствовал в тот момент, было за гранью обычной ярости. Если бы Гермиона сидела за столом, то, возможно, он свернул бы ей шею, однако пока поднимался наверх, сумел хотя бы немного взять себя в руки. Отголоски их ссоры до сих пор гремели в ушах, жизнь в Малфой-мэноре словно замерла, даже домовики затаились, словно мыши под веником, опасаясь праведного гнева хозяина. Люциус выместил злость на редакторе журнала, заставив изъять и уничтожить весь нераспроданный тираж. Сама же Гермиона в расстроенных чувствах отправилась на любимую работу, так и не спустившись к завтраку, и целый день не появлялась дома, выражая свой протест. Это бесило ещё больше, и если бы Люциус не был главным спонсором благотворительного вечера в Шотландии, то предпочёл бы провести вечер в кабинете в компании Огденского двенадцатилетней выдержки. Вместо этого пришлось аппарировать прямо к центральной площади Эдинбурга в надежде, что его строптивой жене хватит здравого смысла, чтобы прийти на бал. Отсутствие Гермионы раздуло бы скандал со скоростью лесного пожара. Ее на месте ещё не было. Люциус взглянул на большие круглые часы на башне с высокими острыми шпилями — стрелки показывали тридцать пять минут. Она опаздывала. Малфой крепко сжал челюсти, чувствуя, как ярость снова затапливает с ног до головы. Он ощущал себя полным идиотом — мальчишкой на первом свидании, который мечется из угла в угол, волнуясь — придёт ли его избранница или уже нашла себе лучшую пару. И, что самое ужасное, действительно опасался, что они поругались настолько сильно, что Гермиона не желает его больше видеть. Рука наткнулась в кармане на маленькую бархатную коробочку, и пальцы сжались вокруг неё. Люциус очень сомневался, что таким образом удастся купить перемирие на ближайший вечер, но попробовать стоило. Он снова взглянул на часы, когда услышал за спиной тихий голос, заставивший его слегка вздрогнуть: — Люциус… Аппарировав в Эдинбург, к месту проведения приема, Гермиона огляделась по сторонам. Конечно же, Люциус уже был здесь. Стоял неподалеку — надменный, холодный, с нечитаемым, будто чужим, лицом. Ноги подкашивались, пока она, преодолевая небольшое расстояние всего в сотню шагов, шла к нему. Тысячи мыслей мелькнули в голове одновременно. Самая главная, конечно же: «Дура! О чем ты думала, когда решила подразнить Малфоя этими нелепыми снимками? Будь она неладна, эта Падма Патил, которая уговорила тебя на подобную выходку. Неужели за те счастливые годы, проведенные в объятьях этого мужчины, ты забыла, каким он был всю свою жизнь?» Гермиона понимала, что кругом виновата. И понимала, что своим ребяческим упрямством и наглостью разозлила его еще больше, но как ей было признаться, что само интервью было задумано только из любви к нему? Огромной, всепоглощающей любви, которую этот жесткосердечный ревнивец смог пробудить в ней. Разве думала она, что желание обелить мужа в глазах магического сообщества, черт бы это сообщество побрал, обернется такой катастрофой? «Мерлин, помоги! Я не хочу его терять. Я… не могу его потерять!» Подойдя ближе, Гермиона смогла лишь тихо прошептать пересохшими, будто деревянными губами: — Люциус… — Опаздываешь, — холодно сказал он, окидывая придирчивым взглядом хрупкую фигурку в тонком открытом платье. — С чего бы? Сейчас девять тридцать, как мы и договорились, — от его безразличного тона ей сразу же стало зябко и муторно. — Девять тридцать четыре, — поправил он, но, не желая больше пререкаться на пустом месте, подал ей руку. — Миссис Малфой, не сочтите за труд... — Конечно, мистер Малфой, — пробормотала Гермиона, невольно опираясь на него: ноги до сих пор были словно ватные. Люциус почувствовал, как её холодные дрожащие пальцы ухватились за его локоть, и с трудом удержался, чтобы не сжать жену в объятиях, зарывшись в её пушистые ароматные волосы. Он решил, что нервозность вызвана страхом перед ним, и эта мысль больно уколола. Они уже подходили к крыльцу величественного готического дворца, когда Малфой заметил непривычную бледность на хмуром лице жены и прошипел сквозь зубы: — Ради всего святого, улыбайся, Гермиона! Ты не овечка, которую ведут на заклание. — Боже мой! За последние сутки ты перебрал половину зоопарка, подбирая мне эпитеты, — от обиды она почти пришла в себя. «Как он может быть со мной таким? Неужели за проведенные годы я так и не смогла стать для него женщиной, достойной если не восхищения и любви, то хотя бы уважения?» Люциус покосился на неё, не забывая величественно кивать знакомым волшебникам. Вокруг было много людей — ежегодный благотворительный приём в Эдинбурге был крупнейшим светским событием в году после Рождественского бала. Повсюду сверкали вспышки колдокамер, и Люциус вдруг остановился, поворачиваясь к фотографам. Он притянул Гермиону к себе, обняв её за талию, и наклонился к её уху, слегка касаясь нежной кожи губами и делая вид, что дарит супруге невинный нежный поцелуй. — Веди себя хорошо, моя маленькая лицемерка. Овца — это ещё не самый худший эпитет, который вертится у меня на языке. Невольно вздрогнув от его прикосновения, Гермиона на секунду прикрыла глаза. «Ну почему близость этого человека всегда так действует на меня?» Она повернула голову и, почти соприкасаясь с ним губами, прошептала: — Хорошо. Но только вспомни, как называют мужа овцы. Потому что ты за последние сутки превратился в это «чудесное» животное. Люциус невольно залюбовался видом разъярённой красавицы. Следовало бы проучить её за дерзость, но в этот момент больше всего на свете ему хотелось отвести Гермиону в укромный уголок, сорвать платье и, нагнув её, грубо овладеть сзади. Они застыли друг перед другом в миллиметре от поцелуя. Её губы обещающе приоткрылись, но Люциус, испытывая несколько неуместное возбуждение, взял себя в руки и повёл супругу внутрь. Гермиона улыбалась естественно до неестественности, Люциус был сама обходительность. Едва ли кто-то посторонний мог заподозрить, что чета Малфой в шаге от разрыва. Они стояли в небольшой группе общих знакомых, когда к ним со спины обратился молодой волшебник, улыбаясь во весь рот нахальной белозубой улыбкой. — Мистер и миссис Малфой, добрый вечер, — его голос показался Люциусу приторно сладким — аж скулы сводило. — Я фотограф из журнала «Час Ведьмы», Рик Сойер. Он протянул руку в приветственном жесте, но в ответ Люциус смерил парня столь убийственным взглядом, что фотограф слегка отшатнулся. — Что вам нужно? — Люциус проигнорировал предостерегающее пожатие жены, едва сдерживаясь, чтобы не превратить этого сопляка в мерзкого червяка. «Он видел Гермиону обнажённой, она позволила ему на себя смотреть! Мерлин, помоги мне не убить их обоих!» — Несколько снимков… для нашего журнала. — Нет, — отрезал Люциус. Он уже готов был добавить несколько «любезностей», но тут вмешалась Гермиона. — Люциус... — умоляюще прошептала она и повернулась к фотографу. — Привет, Рик! Ты приглашен или сегодня вечером работаешь? Их отношения неожиданно для Люциуса оказались приятельскими. — Конечно, работаю, Герм. Я же не такая важная «шишка», как ты и твой муж, — парень говорил дружелюбно, но в голосе его проскальзывали нотки какой-то странной то ли зависти, то ли просто недоброжелательности. — Как насчет пары танцев? Или мне надо спрашивать разрешения у вас, мистер Малфой? Люциус нехорошо прищурился, сжимая пальцы на рукояти трости. Желание Гермионы защитить нахального фотографа ещё сильнее бесило его. — Мистер Сойер, вы, кажется, пришли сюда работать, а не развлекаться, — предельно спокойно произнес Малфой и внезапно сделал шаг вперёд, заговорив тише, чтобы никто, кроме их троих, не услышал.— И если я увижу, что вы хотя бы пальцем коснулись моей жены, то все последующие годы будете работать исключительно на лечебные зелья. — Люциус, прошу тебя, веди себя прилично. Он же совершенно ни при чем! — Гермиона буквально повисла на руке супруга, не давая двинуться с места, а самое главное, достать из трости палочку. — Рик, извини, но я танцую только со своим мужем. Было приятно увидеться. Удачной тебе работы сегодня. Она очень надеялась, что тот сейчас же отойдет, и на этом инцидент будет исчерпан. Но напрасно... Парень уже повернулся было, чтобы уйти, но вдруг снова обратился к Люциусу: — Что, мистер Малфой, до сих пор не можете прийти в себя? Люциус ухмыльнулся, и фотограф, набравшись смелости (или глупости — с какой стороны посмотреть), улыбнулся в ответ. Он и не заметил, как рука Малфоя, отмахнувшись от Гермионы, словно от назойливой мухи, схватила его за воротник. — Это легко исправить, щенок, — ответил он обманчиво спокойным голосом, а затем у Рика небо и земля поменялись местами от сокрушительного удара в нос, которым одарил его Люциус. Зал, исподтишка наблюдавший за происходящим, выдал себя синхронным возгласом ужаса и удивления. Почти каждому из присутствующих было известно, что каким-то образом Люциус Малфой уничтожил весь июньский тираж «Часа Ведьмы» со снимками своей супруги еще до продажи, и гости не уставали строить предположения — в каком же виде предстала там благочестивая миссис Малфой. Музыканты взяли несколько фальшивых нот, танцующие сбились с ритма. Рик Сойер, фотограф, распластался на полу, пытаясь сдержать поток крови, ручьём лившейся из сломанного носа. — Ах ты, ублюдок! — прогнусавил он. — Тебе это с рук не сойдёт! Люциус обратил на него не больше внимания, чем на раздавленного таракана. Он повернулся к подоспевшим к инциденту устроителям бала и со всей вежливостью обратился к одному из них: — Будьте добры, уберите этого назойливого журналиста из зала. Организаторам ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть, помочь Рику подняться с паркета и сопроводить его под аккомпанемент бурно изрыгаемых ругательств и проклятий к выходу. Люциус был основным спонсором этой благотворительной программы, выделяя на все мероприятия по меньшей мере половину денежных средств. Никто бы не осмелился выставить с бала его самого. Малфой проследил за удалявшейся фигурой и повернулся к ошеломлённой Гермионе. В этот момент она была ему почти отвратительна. Зная, что ему никогда не простят, если он прилюдно ударит или хотя бы оскорбит её, Люциус титаническим усилием взял себя в руки и размеренным шагом направился к противоположному выходу из зала. Разговоры возобновились, волшебники старательно отводили глаза от пугающей фигуры зачинщика безобразий. Перед ним уже распахнулись двери, когда Люциус услышал за спиной частый стук каблучков. Вздохнув, он прибавил шаг, надеясь, что Гермиона правильно поймёт знак и даст ему время прийти в себя. Зря он так думал. — Люциус! Подожди! — заметив, что он только прибавил шаг, Гермиона пришла в отчаянье. — Прошу тебя! Люциус! Малфой остановился, но так и не обернулся, продолжая стоять к ней спиной. Ей стало страшно. «Неужели это все? Неужели ему даже смотреть на меня теперь противно?» — на глаза навернулись слезы. Медленно она подошла к нему и встала за спиной, так и не показываясь мужу. — Дорогой, выслушай меня, прошу... — Гермиона задыхалась от волнения. — Я... я — такая дура! Просто идиотка, правда. Хотела рассказать всему миру о своем счастье, а теперь теряю его, — она заметила, как его напряженная спина слегка расслабилась и, не дотрагиваясь руками, просто уткнулась лбом. — Прости меня... Я не могу, когда мы в ссоре. Мне... мне нечем дышать... — не выдержав, она громко, почти по-детски, заплакала. Люциус, замерев, слушал её сбивчивое признание. Каким образом они дошли до этой недостойной взрослых умных людей ссоры? Ему постоянно приходилось напоминать себе, что она ещё совсем молода — по сути, почти девочка. Пожалуй, он слишком бурно отреагировал на её выходку. И да — он гордился ею, молодой и красивой, талантливой, влюблённой в него ведьмой, жизнь без которой потеряет всякий смысл. Вполне естественно, что ей в какой-то степени хочется предстать перед людьми не заумной ханжой, которая за своей работой не видит жизни, а сексуальной красавицей. Малфой резко развернулся. Её рыдания разрывали ему сердце. Гермиона спрятала лицо в руках, словно стыдилась своих слёз — это стало последней каплей. Люциус сгрёб её в охапку, крепко прижимая к груди, но она почему-то заплакала ещё сильнее. Это грозило перейти в истерику, и он, недолго думая, бережно подхватил Гермиону на руки и зашёл в первую попавшуюся комнату, опустившись со своей горько рыдающей женой на диван. Люциус уютно устроил её у себя на коленях, укачивая, как маленького ребенка. Коснувшись губами её виска, он хрипло заговорил: — Родная моя, не плачь. Я больше не злюсь. Это ты прости меня, что вёл себя, как… баран, — Люциус услышал сдавленный смешок, вырвавшийся сквозь слёзы, и это ободрило его. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. И от мысли, что какие-то мерзавцы пользуются тобой, ради собственной выгоды… Он на мгновение сжал челюсти, отгоняя прочь очередной приступ ярости. С фотографом он разберётся позже, сейчас важнее другое. — Гермиона, может, позовем медиков? — взволнованно спросил он, почувствовав, как её бьёт крупная дрожь. — Н-нет... — она мотнула головой и потянулась к его уху. — Забери меня отсюда. Домой. Люциус поднялся вместе с ней на ноги, игнорируя попытку жены пойти собственным ходом. — Пусть все решат, что я отправился закапывать твой хладный труп, — пошутил он. — Нет! — испуганно встрепенулась Гермиона. Казалось, она тревожится из-за чего-то. — Люциус, пусти меня. У нас и так могут быть проблемы из-за твоей вспышки. Он же может подать официальную жалобу! — Пусть попробует, — беспечно отмахнулся тот, но, заметив не на шутку взволнованное лицо Гермионы, добавил, коснувшись губами её покрасневшего носика: — Вот, как мы поступим: вернёмся в зал, станцуем несколько вальсов, а затем тихонечко удалимся. Малфой ободряюще улыбнулся, вспомнив вдруг о маленькой коробочке в кармане мантии. — Кстати, у меня кое-что есть для тебя, — опустив ее на ноги, он протянул Гермионе подарок, попутно поясняя, что это не просто бриллиантовая подвеска с россыпью самых дорогих в мире камней чёрного цвета, а порт-ключ, который в любой момент сможет перенести жену к нему — где бы она ни находилась. — Теперь я всегда буду возвращаться к тебе, — пообещала она, прижавшись к нему, и подняла лицо. — Спасибо. Ее взгляд скользнул ниже и остановился на губах мужа. — На это я и рассчитывал, — ухмыльнулся Люциус, перехватив её взгляд. Даже с красными глазами и опухшим носом эта малышка умудрялась выглядеть невероятно соблазнительной, настолько, что перехватывало дыхание. В том месте, где рука Гермионы касалась его груди, он вдруг почувствовал неожиданный жар, словно от ожога. Возбуждение охватило его так, что в глазах стало темно. Люциус плавно опустил Гермиону на пол, но не позволил сделать и шага — прижал её к себе, склонился над сладким ртом и впился в него. Рука поползла вдоль её обнажённой спины, дразня нежную чувствительную кожу, пока не запуталась в замысловатой причёске. Гермионе шло всё, но как же он любил, когда она распускала свои божественные волосы! Люциус безжалостно выдернул шпильки, позволив тяжёлым прядям рассыпаться по плечам. Гермионе хотелось смеяться от счастья. Переход от страха и отчаянья к радости и будоражащему желанию был просто невероятен. Жадные руки мужа, блуждающие по телу, привычно увлекали ее за собой в тот волшебный мир, который открыл для нее когда-то он, Люциус. Она почувствовала, как дыхание его становится тяжелей, а руки и губы настойчивей, и его вожделение уже пылает между их телами, заставляя ее изнывать в ожидании того сладкого момента, когда он окажется внутри. Еще сохраняя остатки сознания, она прошептала: — Люциус, мы еще не дома… дверь… Тот машинально взмахнул палочкой, запирая замок и накладывая звуконепроницаемые чары — пусть журналисты, жаждущие сенсаций, тратят все свои силы, пытаясь взломать его заклинание. — Мой дом — это ты, — пробормотал он, на мгновение оторвавшись от её припухших губ и заметив, что глаза жены снова наполняются слезами, поднял Гермиону на руки и понёс к дивану. Посадив её, он присел сам, уткнувшись лбом в её коленки. Теперь, когда всё закончилось и буря утихла, Малфой чувствовал себя бесконечно виноватым перед этой маленькой сильной женщиной, которая пыталась защитить его, неблагодарного ублюдка, от нападок общества. Приподняв подол её длинного платья, Люциус коснулся губами изящных щиколоток, поднимаясь всё выше, пока не уткнулся в преграду из тонких батистовых трусиков. Он глубоко вдыхал божественный запах — её запах, который окончательно заставил потерять голову от вожделения. Гермиона опустила руку и коснулась его головы. Она знала, что мужа возбуждает ее запах, ее вкус — и это было волшебно! Но сейчас времени на долгие игры у них не было. — Люциус, — тихо прошептала она. — Иди ко мне. Малфой что-то буркнул, не отрываясь от ее бедер, но начал стягивать с нее трусики. Гермиона потянула его к себе. И дождавшись, когда он поднимется и нависнет над ней, начала расстегивать брюки. Увлеченная его губами в глубокий, чувственный поцелуй, она смогла лишь выдохнуть: «Ты говоришь, что твой дом — я… Тогда... Добро пожаловать!» И тут же ощутила сильный глубокий толчок, сливший их тела воедино. Да! Как же она истосковалась по этим ощущениям… Дом. Его дом. Медленно… Мучительно медленно, чтобы не сорваться в пропасть раньше времени, он двигался в ней, с наслаждением ощущая, как сжимаются ее мышцы, то принимая, то отпуская его. Но нет — уже совсем скоро сдерживаться оказалось невозможно. Не отдавая себе отчет, он ускорил темп и увидел, как глаза Гермионы вдруг широко распахнулись и мучительные, но сладкие стоны музыкой достигли его слуха. Движения стали судорожными и беспорядочными, а уже через пару мгновений и он содрогнулся в бурном, опустошающем оргазме. Машинально поглаживая спину мужа, Гермиона подумала, что сейчас — после такого острого, почти болезненного наслаждения, она хочет одного — уткнуться Люциусу в подмышку и спать. Напряжение, державшее ее за глотку с самого утра, растопилось в огненной лаве их близости. Расслабленное и удовлетворенное тело требовало только одного — покоя. Она повернула голову, чтобы поцеловать его, и прошептала: — Давай обойдемся без вальсов. Ну, к дракклам, этот прием. Пойдем домой — я хочу спать. — Полностью с вами согласен, миссис Малфой, — лаская её плоский животик, Люциус отстранёно подумал, что, возможно, в это самое мгновение в любимой жене зарождается новая жизнь. — Тем более что я не прочь отправиться «домой» еще раз. Гермиона шутливо шлёпнула его по руке, которая медленно сползла вниз. Люциус тихонько рассмеялся, крепко сжав её в объятиях, а затем повернул на пальце перстень, который перенёс их в спальню мэнора. В конце концов, ей необходимо немного поспать, потому как Люциус Малфой собирался наслаждаться своим домом весь завтрашний день…