Якорь

— Вы здесь? — удивился лейтенант, заглянув в кухню. — А где нам надо быть? — риторически вопросил на это Ганс. Ковальски ничего не сказал, только дёрнул уголком губы. Впрочем, так или иначе, не было никакой неопределённости в сути заданного вопроса. Ганс нерасторопно курил, стоя у раковины, и всем своим видом выражал полное отсутствие интереса в каком бы то ни было разговоре, и потому Ковальски не выдержал первым: — Он вам небезразличен, кроме того, вы не являетесь его подчинённым, следовательно, вас не ограничивают даже рамки субординации, — окольно начал он и добавил уже вполголоса: — Как будто бы что-то изменилось, если бы вы являлись… — А ты, экспериментатор, должно быть, не знаешь, когда будет лучше не совать куда-то свой длинный нос, а? — Нет, однако же… — Послушай, — не проявляя раздражения, но всё же настойчиво оборвал его Ганс, — если тебя это в такой степени волнует, то валяй, возьми слюнявчик и сам иди подтирать ему сопельки. Но просто учти, что это будет самым глупым и самым последним поступком в твоей жизни. — Но всё же вы не можете отрицать, что это и вас волнует тоже. Вместо ответа Ганс изогнул бровь и коротко смерил лейтенанта взглядом. На демонстративное пренебрежение тот уязвлённо поджал губы. Наверное, в основном это была заслуга датчанина — то, что Ковальски понимал: тот не усовестится и не соизволит удостоить ответом. Он ощутил приток великодушия, топча бунтующее самолюбие, и сообщил: — Полиция забрала тела. Их опознали… — Эй, гений, я не твой босс. Мне твои доклады без надобности. — Ты чувствуешь себя виноватым! — теряя терпение, выпалил учёный, скорее утвердительно, чем вопросительно. — С чего бы мне? — Ганс рассмеялся вполне убедительно, но Ковальски сделал вид, что его это вовсе не смутило. — Не смог предупредить произошедшего. Не смог оградить от удара. Лицо датчанина перекривилось в снисходительной усмешке. — Знаешь, по моим наблюдениям, такая завязанность на чувствах характерна для баб. Если бы с этой сентиментальной чушью меня третировала ваша соседка или даже пацан-рядовой, то я не был бы удивлён. Но ты, парень, начинаешь меня беспокоить. Сложно передать в словах, как много усилий стоило Ковальски это молча проглотить. Утешало лишь одно: Ганс мог проигнорировать его, что он и делал обычно по отношению к команде Шкипера в его отсутствие, но он стал огрызаться, и это говорило в пользу того, что его эмоциональное состояние нестабильно. Очень вероятно, что это задело его за живое. Должно было — Ковальски на это надеялся. — Умник, ты можешь считать меня эгоистичным трусоватым ублюдком с идиотскими шуточками, — заговорил вдруг Ганс, туша сигарету о дно раковины, — и ты будешь прав. Вот только если кто-то строит из себя психолога, чтобы самоутвердиться в своей всесторонней охуенности, то я умею разбираться в людях, потому что это один из столпов выживания в моей профессии. Так что поверь умному дяде, Ковальски, никому сейчас к нему лучше не лезть. Особенно мальчишку держи подальше. Говорил он вполне нормальным, но странно усталым голосом. Казалось, он хотел добавить что-то ещё, но всё же промолчал. — Шкипер слишком гордый, — приглушённо произнёс лейтенант. — Даже если ему и будет нужна чья-то помощь, он о ней не попросит. Он равняет её с жалостью. — Гордый, да. А ещё он сильнее всех нас вместе взятых. Он и не такое переживал — верь мне. Перенесёт и это. Едва не задев его плечом, Ганс прошёл мимо Ковальски, давая понять, что теперь разговор точно закончен. Учёный проводил его взглядом, но оборачиваться вслед не стал. А ноги Ганса, так или иначе, понесли его к двери на задний двор. К той, что ближе к лестнице на второй этаж. К той, от которой всего девятнадцать шагов до кабинета, что заперт изнутри. Берясь за ручку, датчанин чуть задержался, мельком бросил взгляд назад, но всё же решительно покинул дом. И пары ярдов он не прошёл, как рука сама потянулась к сигаретам. Ганс щёлкал зажигалкой, когда на него легла тень. В неприятной близости стоял сержант, выросший словно из-под земли, и всем своим видом выражал недовольство и… ожидание? Ганс чуть отклонился назад, пальцами перехватывая из губ сигарету, и, держа её перед собой, выразительно усмехнулся. Рико мотнул головой в разделившем их вонючем дыму. Тяжёлые брови сдвинулись у переносицы, но датчанин на угрозу только снова затянулся и просто обошёл преградившего ему путь солдата. Он не был удивлён, когда его вдруг дёрнуло назад. Большая, как совковая лопата, рука стальным хватом удерживала его за плечо. Скользя по ней беглым взглядом вверх, Ганс также отметил, что другая рука бойца сжата в кулак. Из ранга агрессивного поведения ситуация переходила в ранг враждебного. — Ты правда думаешь, что этим ты сделаешь лучше своему командиру? Что не заставишь его вдобавок нервничать ещё и из-за того, что команда не уживается? — не выказывая ни одной эмоции, отчётливо произнёс датчанин. — Ты — не кʼманда, — после некоторой паузы прохрипел Рико. Ганс не ответил, глядя ему в переносицу немигающим взглядом. С сигареты осыпался пепел. Едва ли кто-то ещё мог похвастаться тем, что лицезрел, как колеблется контуженный подрывник отряда «Пингвины». Мыслительный процесс давался ему тяжело, и это было заметно даже по лицу. Но вопрос всё же оказался поставлен правильно. В конце концов — с толчком для порядка — Рико выпустил датчанина, молча развернулся и пошёл в дом. Ганс, зажав в губах фильтр, сделал глубокую затяжку и на миг прикрыл глаза. Какое же уважение к себе Шкипер зародил в подчинённых. Заслуженно. Папка-командир. Найти человека, которым бы Ганс восхищался со всей возможной искренностью для своей насквозь лживой души, было сложно. Старый лучший враг был таковым вне всяческих сомнений. Как можно пережить столько лет подобной службы, оставаясь неисправимым идиотом? Ганс помнил, каким тот был, когда они только познакомились. Наивным идеалистом, начитавшимся сказок про благородных героев. Доверчивым, добросердечным… к тому, к кому ни один разумный человек не был и не будет добросердечным. По всем понятиям этого мира такие долго не живут, особенно попав на войну. А этот, поди же, выжил! Огрубел, обтесался, научился скрывать эмоции, отрастил брюшко и самолюбие. Но это всё внешнее, напускное, чтобы показаться опасным противником. А на деле — дурак дураком до седин и остался. Почему-то так вышло, что, оставшись уже далеко позади, в жизни Ганса Шкипер сыграл поворотную роль. Вне своего ведома и, разумеется, вне желания Ганса. И много раз после, даже понимая головой, что никакой личной вины бывший товарищ перед ним не несёт, Ганс всё равно проклинал его за то, каким исковерканным, изувеченным он стал; за то, что погряз, задохнулся в отвращении к самому себе. Он долгое время искренне ненавидел Шкипера, несмотря на всю абсурдность мотива для ненависти. И возвращался он мысленно не в их последнюю встречу, а в образ, в проклятый образ, который преследовал его и стал худшим ночным кошмаром. Месяцы после личной встречи он откровенно наслаждался возможностью с чувством, с тактом, с расстановкой рушить Шкиперу жизнь и даже спелся для того с Блоухолом. Потом он понял, что ему доставляет удовольствие, находясь рядом, бесить эпатажными выходками, доводить до белого каления. А теперь… Теперь — вот сейчас — Ганс ненавидел бывшего врага за чувство вины перед ним. За то, что не уберёг, хотя мог, хотя должен был: заходил же, чёрт возьми, в эту сраную комнату первым! А ведь Ганс никому ничего никогда не должен — в этом его кредо. Он ни к кому не привязан, он неуязвим, он безразличен ко всем: к мужчинам, к женщинам, к старикам… к детям, в ряд лежащим с целлофановыми пакетами на головах. — Пошёл вон. — Не дождёшься. — Убью. — Убьёшь. Но сначала найдём этого ублюдка. А копам и начальству скажешь, что тебя опередил один обаятельный наёмник, нанятый родителем одной из жертв. И никто ничего не сможет доказать. И это точно будет иметь больше смысла, чем сидеть тут, бухать и жалеть себя. — Мне не нужны твои подачки. — А я и не подаю. Я забираю. Я забираю у тебя возможность сбежать и спрятаться в своей уютной конурке закона от реального правосудия. Бегом приводи себя в порядок, у нас есть работка.