nessun rimpianto, nessun rimorso

KannoYouko (feat. Arnór Dan) - Von

      Ким Намджун не за глаза красивые получил звание капитана одного из девяти отрядов быстрого реагирования. Высокий, крепкий, принципиальный, верный приверженец справедливости, обладатель показателя IQ за 140 и стального арийского терпения. Вот какой он, капитан Ким, надежда организации и всей страны.       Однако сейчас этот борец за мир во всем мире был готов рыдать и топать ногами и вообще находился на грани нервного срыва и позорной девчачьей истерики, что внешне проявлялось в виде тика левого глаза и паралича доброй половины мимических мышц.       Сверкая кривым оскалом серийного убийцы, Намджун приводил в благоговейный ужас весь отдел, не говоря уже о бедном секретаре, который словно уменьшался в размерах в геометрической прогрессии и медленно сползал под стол. От ауры капитана дрожал фикус и кряхтели часы на стене, в то время как Намджун сто десятый раз перечитывал несчастные два слова в списке новобранцев, попавших в его отряд. Два слова. Имя и фамилия. Три слога в сумме - и вера мужчины в собственное светлое будущее идет ко дну со скрежетом тонущего «Титаника».       Намджун устало трет глаза и отчаянно надеется, что ему привиделся совсем не тот набор букв на почве хронического недосыпа, и с надеждой перечитывает весь список с самого начала. Надежда трагически погибает на девятом пункте.       «Новобранец №9: Мин Юнги». - Твою мать, - севшим голосом цедит капитан, сминая бумажку, и точным броском заправского баскетболиста отправляет ее прямиком в мусорную корзину.       Джун шагал по коридору штаба в сторону казарм в подавленном и угрюмом состоянии, и нет, дело было не в личной неприязни. Неприязни к Мин Юнги капитан не испытывал вообще хотя бы потому, что не был знаком с ним как с человеком. Зато имел честь весьма хорошо знать его как киллера-наемника, и от этой его стороны был совершенно не в восторге, чего нельзя было сказать о главнокомандующем организации, к которому Ким направился бодрой трусцой сразу же после ознакомления со списком теперь уже его подчиненных.       В кабинете главы штаба оскорбленный беспределом Намджун деликатно сообщил начальству, что не пристало приличным правительственным организациям брать в свои ряды уголовников, осужденных на пожизненное. В частности, снайперов. Особенно рыжих и с определенным именем. Начальник не проникся речью капитана, явно направленной на пробуждение в суровом военном светлых морально-нравственных чувств. Не помогли даже безукоризненная репутация капитана Кима и его привилегированное положении лучшего из лучших, поэтому в ответ на вырвавшийся от безысходности вопрос «Почему я?!», мужчина, довольно накручивая ус на мясистый палец, ответил: - Потому, капитан Ким, что мы в ответе за тех, кого приручили. - Я его не приручал, сэр, - убито ответил Джун, вспоминая события однолетней давности. - Я его за решетку отправил. - Вот видишь, как хорошо все складывается, - бодро пробасил главнокомандующий, откидываясь в кресле. - Ты не только с ним знаком, но еще и являешься его куратором на пути к исправлению! А это очень почетная миссия, капитан Ким. - На пожизненное… - Что? - Я отправил его на пожизненное заключение, сэр, - обреченно привел свой последний аргумент капитан. - Да?... – мужчина отвлекся от своих усов и вроде как даже о чем-то задумался, заставив Намджуна задержать дыхание, потом встал, подошел к огромному окну, жестом подозвал к себе подчиненного и положил руку тому на плечо. - Капитан Ким, вы видите очередь из добровольцев во-о-о-он там, у здания госпиталя? Длинную такую, как язык моей тещи, аж до самых ворот. - Нет, сэр, - вздохнул Джун, понимая, к чему все идет. - Вот и я не вижу, - главнокомандующий похлопал Кима по плечу и сел обратно. - Снайперы на дорогах не валяются, Намджун.       Капитан покорно поднял глаза на бывшего учителя. - Снайперы, которые не промахиваются – тем более. Это талант, - добавил мужчина, ободряюще улыбаясь подчиненному. - Скажите это жертвам его таланта, - тихо парирует Намджун, на что начальник снисходительно усмехается, как дед, который не знает, как объяснить пятилетнему внуку, откуда берутся дети. - Я могу идти? - Конечно, капитан Ким, вы свободны, - кивает военный и, когда Намджун уже открывает дверь, делано серьезным тоном добавляет. - Страна может тобой гордиться!       Стоя перед выстроившимися, как по линейке, солдатами, Намджун напрочь отказывается смотреть на «номер девять», чья коротко стриженая шевелюра призывно алеет в общей бурой массе. Голос Кима громкий и стальной, вступительная речь заученная, слова четкие, но именно сегодня они не будят в душе молодого капитана то торжественное и возвышенное, что вдохновляло на готовность к подвигам во имя своей страны. Намджун знал, что люди, стоящие перед ним, плевать хотели на страну: они едва покинули пределы камеры смертников. Предложенная им альтернатива казалась едва ли лучше, ведь в действительности, велика ли разница, кем быть расстрелянным: государственным палачом на не очень живописном фоне серой бетонной стены или террористами в подвале?       Намджун все говорил, почти кричал, перекрывая своим голосом шум нарастающего дождя и загульного ветра. Кричал и искренне был рад каплям дождя на лице, потому что дети.       Перед ним аккуратной шеренгой стояли едва переступившие порог совершеннолетия воры и убийцы, смотрели исподлобья, выжидающе, терпеливо, но спины держали прямо. У каждого своя история, свои причины, один приговор на весь отряд и одна рыжая макушка.       Намджун замолчал. Под ложечкой засосало, но он смог, наконец, посмотреть на человека, которого обрек на, безусловно, заслуженную, как и всех остальных, но все же смерть в недалеком будущем. Юнги казался неуместным здесь призраком, щурился от ветра и смотрел в затянутое тяжелым серым полотном небо.       Капитан Ким дал команду «вольно», надвинул козырек фуражки на глаза и двинулся в сторону казарм, отчаянно надеясь, что все это не его вина.       Юнги доказывает обратное спустя неделю, когда Намджун ловит его с сигаретой в зубах на крыше одного из корпусов. В иных обстоятельствах он бы глаза на это закрыл, но, черт подери, не среди ночи, когда сигнал отбоя был уже дан положенные три раза. И то ли звездная октябрьская ночь так повлияла на молодого стража дисциплины, то ли грустная улыбка снайпера и его приглашающий жест в виде протянутой мятой пачки сделали свое дело, но вот он, Ким Намджун, сидит на ржавой лестнице бок о бок с наемным убийцей. На крыше. Среди ночи. Сидит, курит и совершенно не знает, что сказать,кроме: - Как ты до такой жизни докатился, а?... Спустя пару секунд тишины и тихое фырканье сидящего рядом, Намджун понимает, что сказал это вслух. - Ну, знаешь…- Юнги чешет в затылке, стряхивает пепел с сигареты и опирается локтями в колени, - это долгая история. - Да я не тороплюсь, как видишь, - замечает Ким, про себя отмечая, что вообще-то, ему и правда интересно. Для проформы и исключительно для успокоения собственной совести. По-любому, здесь стандартная ситуация: убил, деньги получил, во вкус вошел и пошло-поехало.       Да только после хриплого «мне было семнадцать» Намджун уже не был уверен, что хочет услышать это откровение. Юнги семнадцать, и это было лето, звездные теплые ночи, первая неделя каникул, поздние прогулки с друзьями и девчонками. Он возвращался от своей девушки. Поздно возвращался, к слову. Среди ночи, вообще-то. Через окно. Думал, родители спят уже, но понял, что фатально ошибся, когда, рухнув с подоконника где-то между кроватью и ледяной батареей, заметил тусклую полоску света в щели под прикрытой дверью. Валяясь на полу, юноша лениво протянул руку к свисающему над головой проводу от светильника, тщетно пытаясь нащупать выключатель.       Два выстрела раздались резко, глухо и совершенно неуместно, будто из другого и определенно ужасного измерения. И то ли шар земной слетел с оси, то ли мироздание пошло зигзагами, но два параллельных, совершенно не связанных между собой мира пересеклись жирным, огненным крестом, и он, Мин Юнги, бездыханный и тупо пялящийся в потолок, оказался в эпицентре. Он неистово желал, чтобы прямо сейчас, сию же секунду, из его сраного шкафа выскочил какой-нибудь уебан с праздничным колпаком на голове и торжественно поздравил бы его с первым апреля.       Но сейчас долбаный июнь. Розыгрыш не удался.       Воспоминания пятилетней давности запечатлелись в памяти отдельными кадрами, уродскими полароидными снимками в неоновых цветах с максимальной резкостью.       Щелчок затвора – и вот он уже в комнате младшей сестры. Он помнит ее сонные, испуганные глаза и то, как отчаянно она обнимала его за шею своим истощенными руками.       Вспышка – и он летит с косой крыши второго этажа, как герой американских боевиков, изо всех сил сжимая хрупкое тельце сестры одной рукой, а другой – ее полупустой баллон с кислородом.       А еще, он впервые в жизни молился, чтобы этого кислорода хватило до ближайшей больницы.       На следующем снимке из прошлого нет ни Мин Юнги, ни его сестры. Зато есть жирный представитель закона с омерзительной рожей, который, довольно скалясь, недрогнувшей рукой оставляет на черно-белом убийственно красное «Дело закрыто».       «За недостаточностью улик» - красуется чуть выше и скромнее.       За недостаточностью денег, связей и банальной совести, думает Мин Юнги, принимая из рук врача расписку о стоимости содержания и лечения сестры. Он в ярости, а еще ему как никогда страшно.       Десяток снимков летит в урну, и на всех его изможденное, бледное лицо и сменяющие друг друга блевотного цвета декорации с бесчисленных работ. На одной из фотокарточек он живописно блюет на землю в какой-то подворотне, одной рукой упираясь в грязную кирпичную стену, другой – сжимая до боли в ладони стопку новеньких купюр. Найденный в тайнике отца футляр со снайперской винтовкой больно оттягивает тощее плечо.       Последний снимок кристально белый, предельно минималистичный, и от него до жути слезятся глаза и остро колет в сердце. Юнги так и не нашел в себе силы коснуться белоснежной ткани, чтобы в последний раз увидеть лицо младшей сестренки. В кармане – смятые крупные банкноты, в голове – осознание собственной ничтожности и беспомощности.       Вечером пятого сентября он красным маркером рисует жирный крест на очередной черно-белой фотографии. Тринадцатый по счету. На телефон тут же приходит новое сообщение с неизвестного номера, но непременно с хорошо знакомой фамилией, которая в скором времени будет красоваться огромным шрифтом в некрологе на первой полосе ведущих изданий их гнилого города.       Снайпер не обращает внимания на количество нолей в приписке снизу, что добавятся к уже имеющимся девяти на его личном, липовом банковском счете, и долго смотрит на постскриптум в конце сообщения.       «P.S. Он – последний.»       Шуга тяжело опускается на кровать, позволяя мобильнику выскользнуть из рук, и бездумно смотрит в окно, где призывно дрожат ночные огни.       Мин Юнги не чувствует ничего. - Мне жаль, - тихо говорит Намджун, опуская глаза, и крутит в пальцах смятый фильтр. - Не пизди, - бурчит Шуга, выдыхая очередной дымовой залп и, не глядя, протягивает открытую пачку в сторону капитана. Того подташнивает, то ли с непривычки к никотину, то ли от непонятного и неопознанного, что занозой поселилось где-то в груди. - Тебе оно не нужно. - Не нужно что? – хмурится Джун, вытягивая сигарету и поднося ее к губам. Снайпер зажимает фильтр зубами, щелкает тяжелой металлической зажигалкой и тянет ее в сторону Намджуна. Капитан прикуривает, чувствуя, как пьяно закружилась голова, и не сразу замечает, как чужая, болезненно бледная рука щелкает по блестящему воинскому значку на его груди. - Ни сожаление, ни раскаяние.

Psycho-PassOSTVol.1 – Sono Juukouwa, Seigi Shihaisuru

      Намджун глохнет от непрекращающейся автоматной очереди и не верит. Не хочет. Он видит широко распахнутые глаза капитана Чон Хосока напротив и его кривую ухмылку. Тот тоже не хочет верить в то, что их пустили в расход как пушечное мясо, но принимает это быстрее и окровавленной ладонью дает команду о наступлении своим людям. Он убирает назад намокшую челку и ярко улыбается напоследок, прежде чем махнуть рукой и скрыться за углом.       Ким словно сквозь толщу воды слышит его громкий смех, почти безумный, какие-то крики вперемешку с выстрелами и треском разваливающихся руин. Он чувствует, как кто-то резко вырывает у него из рук уже не нужную рацию и сильно встряхивает за плечи. - Намджун.       Джун медленно поднимает глаза и видит сидящего перед собой Юнги. Невероятно спокойного Мин Юнги, который хмурится, отчего его и без того не особо большие глаза превращаются в две щелочки. Капитан смотрит на него, на то, как шевелятся его бледные губы, смотрит, но в упор не видит, а доносящиеся, словно издалека, слова тонут в мертвой тишине. Ким Намджуну словно надели на голову аквариум, забыв при этом вылить воду. - Намджун, блять! – орет Шуга, прописывая капитану в челюсть и, не давая упасть, хватает того за грудки и припечатывает его к стене. - Что? – с трудом двигая языком мямлит Джун, чувствуя, как боль пульсирует в затылке. Взгляд, наконец, фокусируется на чужих, горящих неведомым ранее огнем глазах, и вакуум вокруг рассеивается, впуская в себя миллионы звуков, что Ким предпочел бы никогда в своей жизни не слышать.       Реальность обрушивается на него в тот момент, когда в полуразрушенном проеме буквально из ниоткуда появляется мужчина с перекошенным в ужасной гримасе лицом и с автоматом наперевес. Не успел он навести прицел, как кто-то быстрым движением схватил ствол и резко рванул его вниз, толкая террориста к стене и нанося сильный и точный удар локтем по кадыку. Вражеский боевик тяжелым мешком сполз вдоль стены, а неизвестный обернулся, ловким движением достал что-то из кармана и кинул в сторону снайпера. Юнги перехватил блеснувший в полумраке предмет, которым оказались ключи от машины, и встретился взглядом с измазанным в крови Тэхеном, рыжим мальчишкой из соседней камеры. Тот растянул губы в своей фирменной квадратной улыбке, какой-то болезненной и невероятно искренней, затем отдал честь капитану Киму и скрылся в неизвестном направлении, прихватив с собой вражеский автомат. - Хосок, - вдруг просипел Намджун, хватая оружие, и уже собрался было рвануть за другом, но Шуга, больно вцепившись тому в плечо, с невероятной силой дергает его на себя. Капитан резко оборачивается и, не скрывая раздражения и страха, смотрит на снайпера. Что-то внутри Джуна ухает вниз, когда он смотрит в чужие глаза. Лицо Юнги кажется бледнее обычного, губы плотно сомкнуты в жесткую линию, а в глазах читается какое-то отеческое понимание, неподдельная горечь и нет, капитан Ким.       Намджун все понимает без слов, когда Шуга вкладывает ему в руку чужой именной жетон и срывает капитанский значок с униформы. Стиснув зубы, он молча следует за рыжим снайпером к неприметной дыре в стене.       Ему больно. Ему чертовски больно и обидно за двадцать три долгих года зловонной лжи, прикрытой несуществующим патриотизмом.Ему стыдно, и перед глазами до сих пор стоит лицо Хосока, Хоупа, надежды всего подразделения, который рванул на абразуру лишь для того, чтобы прикрыть его позорный побег. Ему стыдно, потому, что два с половиной десятка смертников, не раздумывая, бросились на зачистку логова террористов, хотя знали о превышающей во много раз численности. А еще они знали, что помощи им ждать неоткуда.       Ким Намджуну стыдно за каждый свой вдох.       Намджун и Юнги буквально вываливаются из полуразрушенного здания под проливной дождь, оглушительные раскаты грома и град пуль, отстреливаясь и прячась за любое ограждение. Наконец, снайпер замечает небольшой внедорожник по ту сторону неширокой, но достаточно густой чащи, практически невидимый за тяжелыми лапами елей.Они бегут в его сторону, постоянно оглядываясь и практически вслепую посылая очереди выстрелов, пока крики преследователей на время не тонут в шелесте дождя.       Джун прислонился спиной к влажному стволу, осторожно выглядывая и отчаянно высматривая любое движение. Внезапно близкий, глухой шум заставил его дернутся, и, обернувшись, он увидел, как Шуга, бледный, с посиневшими губами, медленно оседает на землю, прижимая руку к залитому кровью боку. - Нет-нет-нет, - отчаянно бормочет Намджун, бросаясь к снайперу и на ходу снимая форменную куртку. Смяв ее в комок, он прижимает ее к слабо видимому на черной ткани влажному пятну. Шуга откидывает голову, смотрит куда-то вверх и хрипло смеется. Намджун сидит на коленях, все еще прижимая куртку к раненному боку, растерянно смотрит на хохочущего снайпера и тоже начинается смеяться. Смеяться и плакать, глотая слезы, потому-что это просто какой-то пиздец. - Ты совсем ебнутый? - сквозь смех воет Джун, криво улыбаясь и чувствуя, как быстро пропитывается кровью плотная ткань униформы. Юнги не отвечает, он просто блаженно улыбается и смотрит на капитана из-под полуопущенных ресниц. - Сделай одолжение, - тихо просит снайпер, взглядом указывая на лежащий рядом чехол с винтовкой. - Верхний карман.       Намджун не удивляется, выуживая из кармана мятую пачку и покоцанную зажигалку. Он вытаскивает последнюю сигарету, подносит ее к губам Юнги и прикуривает. Снайпер в свойственной ему манере закусывает фильтр, глубоко затягивается и перегоняет табачную трубку в угол рта, выдыхая через нос. - Только давай без сантиментов, - цедит Шуга и, морщась, проверяет остаток магазина Глока. Как символично, думает снайпер, обнаруживая последний патрон. Но вслух говорит другое. - Они близко.       Намджун слышит отдаленные голоса и все прекрасно понимает. И намерения Мин Юнги в том числе. Ему хочется орать и крушить все вокруг, потому что такое дерьмо только в дешевых блокбастерах бывает, но слов в итоге не находит и лишь злобно сипит, сжимая челюсти до боли в мышцах. Шуга видит, что Джун на грани и вот-вот закинет его на плечо вместе с любимой винтовкой и потащит на своих двоих. Снайпер был не прочь покататься на чужой спине, да и вообще свалить отсюда куда подальше, но они оба понимали, что вариантов у них не много: либо умрут оба, либо один. И если Шуга понимал и одобрял один из вариантов, то Намджун понимал, но принимать напрочь отказывался. До тех пор, по крайней мере, пока Шуга не вложил ключи в чужой карман и не приставил себе к виску дуло пистолета - Намджун, - каждое слово и движение давалось с трудом, но голос звенел сталью, - уходи. - Юнги... – Джун запнулся: голоса стали громче. - Сейчас же, - низко рычит снайпер, невольно морщась от боли. Он обессиленно откидывает голову и полным невыразимой тоски взглядом косится на винтовку. Намджун чувствует себя погано как никогда в жизни. - Забери ее и уходи! - внезапно срываясь на крик, Шуга хватает Джуна за грудки и толкает из последних сил. И Намджун слушается. Молча встает, закидывает винтовку на плечо и уходит.       Он не оборачивается до самого конца, потому что знает, по глазам горящим увидел, что если обернется хоть раз, хоть вполоборота на чуть-чуть и увидит Шугу, Мин Юнги, неуловимого снайпера, со слезами на тощем, бледном лице, то незамедлительно схватит ту самую последнюю пулю прямо в переносицу. А еще он был уверен, что Мин Юнги стал бы самым пакостным, хитрым и мстительным призраком в мире. В том, что он бы его никогда не простил, Намджун не сомневался.       Он уходит, срываясь на бег. Беззвучно льет слезы и бежит, спотыкаясь, и постоянно бьется бедром о тяжелый приклад. Слышит короткие частые очереди выстрелов, когда запрыгивает в машину, а затем, дрожащими руками заводя мотор, он услышал последний, одинокий и особенно громкий выстрел, эхом пронёсшийся на миллионы километров и навсегда поселившийся в капитанской голове.       Бывший капитан Ким Намджун не знает, сколько уже часов он несётся к золотому горизонту, но по ощущениям - целую вечность. Дождь давно закончился, и сквозь тучи виднелись первые проблески лазурного неба, и нежные, янтарные лучи освещали его путь. На соседнем пассажирском сидении мирно покоилась чужая винтовка с болтающимися на чехле двумя маленькими пластинками, весело пускающими солнечных зайчиков по всему салону.       На душе было удивительно пусто, в глазах – неправдоподобно сухо, а в ушах тихо шелестело чужим, низким шепотом с усмешкой, раз за разом, хриплое и необыкновенно теплое:

- Ни сожаления, ни раскаяния.