«Vertigo»

***

Необоримая сила, которая движет миром, вовсе не счастливая любовь, а любовь несчастная Габриэль Гарсия Маркес «Вспоминая моих грустных шлюх»

      Можно ли назвать себя несчастной, если всё вокруг тебя так стремительно меняется? Кажется, еще вчера она завязывала хвостики и грозила кулаком всем, кому не попадя, пускала блинчики по воде и страдала от неразделенной любви. Хотя как неразделенной, скорее просто тайной. Ведь, по мнению Хельги, признание должно было решить все. Стоит протянуть руку, и счастье свалится в твои объятия.       Но счастье произвело головокружительный пируэт и не менее головокружительно скрылось из виду, не дав осчастливить себя откровенностью. На расстоянии вытянутой руки остался только Брейни, тот самый навязчивый сталкер, извечный рефрен, Хельгин персональный лейтмотив.       Подавленность сменилась легкой грустью, и Хельга Патаки шагнула навстречу светлому будущему. Репоголовый отправился в Сан-Лоренцо, и не шлёт ей писем? Ну и чёрт с ним! Плевать с высокой колокольни на его идеалы и на него самого! Они всегда были слишком разными: он головокружительно хорош, а она до одури подвержена страстям. Параллели, которые могут лишь любоваться друг другом, никогда не соприкоснувшись.       О Шотмэне писали в газетах, Хельгины сборники становились бестселлерами, а надсадное дыхание Брейни всё также звучало за ее спиной. Где бы она не скиталась, он ходил за ней. Работал в дешевых забегаловках и на бензоколонках во всех захолустных городах, где она искала вдохновения. Склеил то злосчастное фото, где Арнольд изображен в окружении своих многочисленных темноволосых потомков, разорванное Хельгой в клочья. Они теперь, видите ли, ведут переписку, и мистер Шотмэн, ввиду своей ошеломительной наивности, прислал его ей в первом же послании.       Брейни был рядом, когда ушли ее родители, когда Хельга металась в бессильной злобе по такому холодному и головокружительно пустому дому. Был рядом во время её ночных бдений в ожидании музы, во время ее триумфальных взлетов и редких падений. Брейни был рядом, но всегда в тени, за оградой, на три столика левее, на два сидения назад. Из года в год, из десятилетия в десятилетие.       Хельге Патаки шестьдесят. Она прославленная поэтесса и все та же одиночка. Её дом напоминает древний замшелый замок с увитыми плющом высокими стенами, которым для полноты образа не хватает, пожалуй, только крепостных валов. Хельга бы с удовольствием оплела бы свою ограду колючей проволокой, но тогда соседи бы признали ее окончательно спятившей. В доме тепло, романтично посвистывает чайник на плите, все как обычно. За крестовиной окна маячит тёмный силуэт. Ссутулившись, Брейни жмется к металлическим прутьям ограды, силясь разглядеть что-то в проеме.       Его удивлению не было предела, когда Брейни увидел, что объект его воздыхания спешно приближается к нему. Закутавшись в шаль, Хельга подбежала к калитке.       — Только не думай, что ты добился своего, — проговорила она в своей обычной манере. — Просто… холодно на улице, да и дождь собирается.       Брейни впервые оказался внутри и теперь, пока хозяйка гостеприимно хлопотала над будущим чаем, с любопытством разглядывал обстановку. Хельга вошла в комнату и, не сказав ни слова, поставила перед ним чашку. Она села в кресло напротив, и также молча устремила взгляд в портал камина, где уютно потрескивали угли. Брейни поднёс чашку ко рту. Его лицо обдал притягательный букет из ароматов мелиссы, мяты и чего-то еще. В этот момент ему подумалось, что пятьдесят лет не такой уж и головокружительно большой срок, если есть, чего дожидаться. История знавала случаи и более безнадёжные.