Спаси меня от самого себя

Раскаты недавно начавшегося грома периодически заставляли Ларина ускорить шаг. Подумать только, казалось бы, этот человек ничего не боится. И всё-таки существуют вещи, способные вызвать мимолетное чувство страха. Как-то по-детски, думал Дима. Смутно припоминал, как еще в малом возрасте спешил отойти от окна, заметив в небе яркую вспышку, после звука, характерного грому. Где-то вдалеке молния попала во что-то, размышлял он. Возможно, в дерево, а может, в дом. Эти мысли пугали маленького Ларина так, что он тут же переключался на что-то другое, покинув до жути пугающее его место. Ветер усиливался, тучи в небе сгущались, предсказывая скорое появление дождя. Добравшись наконец до дома, Дима устало присел на стул. Продолжение ремонта ему уже не под силу. Заняться монтажом сегодняшнего видео? Не менее утомляюще, решил он, но и не отказался от затеи. Приняв решение, Ларин нажал на кнопку включения компьютера. Пока шла загрузка, он машинально подошел к закрытому с момента ухода окну и опустил ручку. Повеяло легкой уличной прохладой, некоторые части неба окрасились в разные оттенки оранжевого. Дима отстранился, но медленнее, чем когда-либо до этого в своей жизни. Улыбнувшись от несвойственной ему трусости, он вернулся к начатому делу. Внезапный звонок в дверь отвлек его от важной в этом занятии сосредоточенности. Три часа за обработкой пролетели почти незаметно, поэтому, когда Ларин поднял голову, то удивился уже наступившей темноте. Настойчивые стуки, смешанные с громким звонком, раздававшимся по всей квартире, заставили его возмутиться. Вообще-то ночь на дворе, насколько бестактным нужно быть, чтобы в такое время так тарабанить. — Открой! — прозвучало краткое и по-доброму настойчивое обращение стоящего за дверью. Дима бы не открыл, не будь этот голос ему знаком как ничей другой. Замки легко поддались его ловким рукам, но возмущение нарастало. Как смел Хованский прийти к нему домой в такое время, да еще и так навязчиво названивать и барабанить в дверь? От увиденного зрелища злость сменилась отвращением. Юра облокотился одной рукой на стенку, дышал он тяжело и сбивчиво. Правая часть лица была в крови. Тонкая струйка текла от виска и уже успела испачкать шею, оставив на ней засохшую красную корку. Он стоял на одной ноге, держа на весу вторую. Ларин скривился, но сразу же попытался унять вновь нахлынувшее омерзение. Какой бы он ни был безразличный к окружающим, а особенно к врагам, оставить кого-то в таком виде посреди ночи не мог. — Пиздец — это всё, что выдавил из себя Ларин, подхватив обессиленного Юру и закинув его руку себе на плечи. — Давай прыгай хоть на одной ноге. Я тебя тащить не намерен. Сейчас в скорую позвоню. Он осторожно усадил его на диван, а сам принялся набирать номер. Стараясь не терять самообладание, Дима шумно выдохнул. Руки тряслись, давая показаться страху. Боязнь за кого? За Хованского? Ларин, ты что, спятил? — думал он, когда от мыслей его отвлек голос в телефонной трубке.

***

Дождь бил по стеклам вот уже несколько часов. Дима подорвался с раскладушки, поставленной неподалеку от окна. Невероятно громкие звуки грома пугали его, заставляя просыпаться с беспокойством. В такие моменты он мысленно возвращался в детство. С тех пор много что изменилось, но страх перед стихией так и не исчез. Ларин не мог уснуть. В полнейшей темноте он отыскал телефон, чтобы осветить себе дорогу к рабочему столу. — Ларин боится грома? Смешно, — сонно протянул Хованский, когда Дима оказался за столом подальше от окна. — Ты в курсе, что ты остался здесь только потому, что врачи потребовали? С утра свалишь отсюда, Юра. — Когда я отрубился, что они тебе сказали? — неуместно строго ответил Хованский. — Нет причин для беспокойства. Голова почти не повреждена, больше кожи счесал. Ногу ты ушиб, а не сломал, — безразлично процедил Дима, продолжая сидеть в полной темноте. Он не хотел видеть лицо врага. Для него было стрессово даже то, что тот находится ночью в его квартире. — А отрубился ты из-за бессилия. Мне, конечно, похер на то, что с тобой произошло, но чистый интерес… кто тебя так отпиздил, Хованский? — Не меня отпиздили, а я его. Этот ебаный Гандоня еще получит свое. Я гангстер нахуй, забыл? — Заметно, — выдавил Дима саркастично. Юра почти незаметно встал с дивана, на котором так и отключился с момента появления в квартире, и, прихрамывая, направился к столу Ларина. В темноте он едва ли не наткнулся на еще один стул, но вовремя обошел его и неловко опустился рядом. Дождь продолжал стучать об подоконник, а периодические раскаты грома заставляли Ларина содрогаться. Юра усмехнулся, в который раз заметив подобное движение его тела. Экран включенного компьютера осветил небольшой стол, на котором они расположились. Поэтому, хоть и неотчетливо, но можно было ловить выражение лиц друг друга. Хованский вдруг заговорил, снова перебив шум барабанивших по окну капель. — Дима, я, бля, серьезно, пиздец как не хотел тебя тревожить. Сам знаю, какая хуйня между нами происходит. Но у меня не было выбора, сука, я бы сдох, если бы не ты. Самое хреновое, когда твой враг спасает тебе жизнь. Это будто начало конца. — Буду считать это твоей благодарностью, — кивнул Дима и выражение его лица смягчилось. Наверное, он уже не питал к Хованскому такой злости и ненависти, как это было ранее. Со временем старые конфликты утихают, так как появляется нечто новое, что отвлекает от прошлого. — И все-таки он тебя отпиздил, — добавил он чуть помолчав, — тебе повезло, что ты оказался около моего дома, а то даже телефона при себе не имел. — Ну ничего, сдох бы. Может, это лучше, чем быть спасенным собственным врагом, — ответил Юра и умолк, обратив свой взгляд на горящие окна домов напротив. — Он ведь узнал кое-что, чего не стоило знать. Грозился рассказать всем, вывести меня на чистую воду, подлеца эдакого. Просил принять поражение в конфликте. Я отнекивался. Но вот втроем на одного… не очень-то честно… — уныло проговорил Хованский. Кажется, никто и никогда не видел его таким угнетенным. Открыть душу врагу — не самая лучшая затея, но Юре было все равно. Он не видел больше будущего для себя. Дима продолжал внимательно слушать. Это он всегда умел. И даже когда речь прекратилась, он молча ждал: чувствовал, что за этим последует что-то еще. — Он узнал о моей слабости, Дима. О главной слабости, которую я, бля, скрывал за своей ненавистной маской. Знаешь, что за слабость, а, знаешь? — Хованский воодушевленно и в то же время с упреком продолжал, — ты, блять. Ты мое ебаное слабое место. Ахиллесова пята, сука, — он на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями и пытаясь в который раз переварить собственные слова. — А впрочем, похуй, — продолжил Хованский, — я просто признаю свое поражение и выйду из этой глупой войны. Впервые Юра вел себя так. Готов был сдаться без усиленной борьбы, так просто отдаться в руки жертве. Всего лишь будучи уязвимым. Имея слабость. Причем такую, которая никогда не сможет обернуться в силу. Ларин молчал. В голове все перемешалось: детские страхи, преследовавшие его до сих пор, и страх быть покинутым даже сейчас, когда ему вот так прямо, с глазу на глаз признаются в любви. А верит ли он в любовь? Теперь его терзали сомнения, ведь все, что ему хочется, он сделает в данный момент. Плевать на последствия. Дима приподнимается, дрожа от страха, непривычности происходящего и внезапной для него самого привлекательности врага. Он медленно, словно проверяя реакцию Юры, кладет свою голову ему на колени. Молния на мгновение освещает помещение и тут же исчезает, вернув комнате прежний полумрак. — Ты дрожишь как котенок, Ларин. — Которого ты удушил за пятьдесят рублей? — сыронизировал Дима. Хованский дал ему легкий подзатыльник. — Вот что ты за мразь? — наконец ответил он ласково, почти шепотом, чтобы не спугнуть все еще такого же маленького мальчишку, который боится грома и любви. — Не уходи от меня. Теперь я ничего не боюсь. С тобой мне больше ничего не страшно, Юра, — будто бы прочитал мысли Хованского Ларин и крепко обнял его колени, не содрогнувшись от последующего раската грома.