Собственность Джокера

      Её пальцы до сих пор чувствуют вельвет его пиджака, перед глазами стоит хищная улыбка, а уши царапает нахальное «Я здесь, детка». Харли летит к какой-то крыше, прорезает горячий воздух, чувствует, как на распалённую кожу падают редкие капли, а в памяти вспышками мелькают детали, никак не собирающиеся в цельный образ. Зализанные назад волосы – зелёные? Растянутые в оскале губы – ярко-алые? Костюм – он приоделся для неё? Сообщение на экране смартфона – «Я рядом»?       Рядом!       Она автоматически группируется, приближаясь к крыше, перекатывается несколько раз через себя и вскакивает на ноги. Рядом, конечно. Рядом. Он же обещал, ну? Харли отряхивает шорты, одёргивает задравшуюся футболку – ну вот, не заметила дыру, теперь только на выброс – и ждёт. Ждёт с искренней улыбкой, натянутой на лицо. Где же он?       — Пудинг! – зовёт она и, сложив руки на груди, в нетерпении постукивает ногой. – Ты опаздываешь, малыш!       У неё в голове мешается всё. Она не помнит, спрыгнула ли с вертолёта только что или это было когда-то давно, написал ли Пудинг сообщение час назад или минуту. И где, чёрт возьми, её смартфон? Малыш будет ругаться: она вечно их теряет. Хотя нет, не будет, ему ведь для неё ничего не жалко.       Харли озирается по сторонам: это не лезет ни в какие рамки – заставлять девушку ждать. Как не похоже на Джокера.       Её внезапно начинает трясти так сильно, что ноги подгибаются, а на горле словно затягивается петля, мешая сделать хоть малюсенький глоток воздуха. Харли хватается за шею, чтобы избавиться от удавки, падает на четвереньки – темнеет в глазах – и скребёт ногтями бетон до боли, пронзающей до самого позвоночника. Неожиданно становится холодно, а потом жарко, а потом снова холодно так, что зуб на зуб не попадает, а следом она делает до головокружения глубокий вдох. Реальность плывёт где-то за мушками, а Харли ползёт, ползёт к краю крыши и смотрит вниз в паническом ужасе.       Из провала между домами падают на асфальт ярко-рыжие отсветы. Размазываются по улице, через секунду будто отбегают назад, а потом снова тянутся длинными пальцами, складываясь в танцующие фигуры. Эль Диабло так умеет, она видела.       Харли кажется, что у неё даже волоски на руках встают дыбом, когда из-за угла раздаётся сиплый рёв, а потом – хлопок. Громкий или тихий, она не особо соображает, но тянется на звук, будто помешанная. Хочет влезть в пламя и, если Пудинг там, собственными руками вытянуть его из чёртова вёртолёта прямо за зализанные патлы, чтобы не смел больше опаздывать, когда женщина ждёт. Харли ждала достаточно, пока он вытащит её из тюрьмы, а особенным терпением вообще-то никогда не отличалась.       Она почти слетает с крыши, едва касаясь пожарной лестницы, и бежит навстречу рыжим всполохам. Пританцовывает, машет руками по сторонам – слышит восторженные голоса толпы – и улыбается. Публика просит, просит, Харли Куинн на сцене, Харли Куинн задирает ноги так, что ты забываешь собственное имя, а если посмотришь на широкий шпагат на полсекунды дольше положенного, тебе снесут башку. О, прости, это же Харли Куинн. Как, ты не знаешь? Харли Куинн – подружка Джокера, он может относиться к её выкрутасам довольно спокойно, а потом с тем же спокойствием заливать твой труп кислотой. Джокер – самая важная карта в колоде, тебе нужно просто запомнить: то, что принадлежит ему, – неприкосновенно. Только и всего. Такое простое правило. Что? Один человек не может быть собственностью другого? Разумеется, не может, но ведь это Харли Куинн. У арлекина бывают причуды.       Харли спотыкается о крупный обломок камня и едва удерживается на ногах, элегантно зависая у самого асфальта. Зрители рукоплещут, потому что изящность Харли Куинн не знает границ. И как только она умудряется совмещать в себе эту неуклюжую невинность и дерзкую сексуальность? О, нет-нет-нет, не суй ей деньги, не обещай все блага мира, не тяни за собой. Не нужно, тебя же предупреждали – это собственность Джокера. Что значит – хочешь? Чего именно ты хочешь? Нагнуть и... ой, кажется, эта дыра в голове помешала тебе договорить. Ещё минус один. Каждый божий день.       Она посылает воздушный поцелуй в вип-ложу и встряхивает головой. Опять перестала контролировать свои воспоминания.       — Пудинг! – кричит она в пылающий жаром проулок. – Детка тебя заждалась! А здесь навалены камни, я не смогу перелезть, малыш!        «Конечно, можешь», – слышит она вкрадчивый голос Джокера и закатывает глаза. Нет, она и действительно может... Хотя он же уже геройски её спас сегодня, отключил взрывное устройство в шее, обезопасил как мог.       — Ладно, иду навстречу, – ворчливо заявляет она и проверяет, насколько крепко уложены камни.       Акробатское прошлое даром не проходит. Оказывается, оно может не только приводить в восторг Джокера и сотни посетителей клуба (правда, последних ненадолго), но и сослужить хорошую службу.       Харли взбирается по обломкам и морщится, потому что некоторые больно царапают руки. Она ухватывается ладонями за край бетонной плиты, делает длинный шаг выше и вздрагивает от прокатившейся по телу горячей волны. Вскидывает взгляд выше и видит наверху в рыжих языках пламени знакомое лицо с прикрытыми глазами и ожесточённо стиснутыми зубами. Харли Куинн приглашает Джокер, она не может дотанцевать свой танец, простите.       Она не может даже шевелиться за незапертой дверью туалета клуба: стоит, вцепившись пальцами в столешницу так, что костяшки пальцев побелели, закинула ногу на малиновый пуф и смотрит прямо перед собой – в зеркало во всю стену, где отражается её собственное лицо с размазанной по нему красной помадой, а выше – лицо Джокера. Всегда зализанные волосы растрёпаны, сквозь оскал прорывается рычание, пальцы впиваются в бёдра, а по виску стекает капля пота. И Харли открывает рот, потому что наружу рвётся удовлетворённый смешок, а вместо этого кричит, перебивая и фоновую музыку, и пошлые, неимоверно возбуждающие шлепки за спиной.       Кричит, выкрикивает имя, прогибается в пояснице, крепче цепляется за столешницу, откидывает голову, когда Джокер наклоняется к её шее и жадно целует, кусает, жалит – до собственнических следов, потому что его, потому что собственность. Того, кто говорит, что человек не может быть собственностью, никогда не трахал Джокер. Резко, рвано, до боли внизу живота и смешанных со скулежом хрипов, когда кричать уже невозможно. Когда столешница выскальзывает из пальцев, и руки сжимаются в кулаки, которые бьют по раковине, потому что стон застревает в горле.       — Всё так, детка? – шипит он на ухо и рисует широкую полосу языком на шее.       — Так, Пудинг, – дрожащим голосом отзывается она и переводит взгляд на зеркало, где отражаются две такие одинаковые ухмылки.       Король и королева.       Джокер и арлекин.       Разойдитесь, дамы и господа, разойдитесь. Прячьте глаза, краснейте, отворачивайтесь. Джокер доказал, что Харли Куинн принадлежит ему. Вопросы, здоровяк? А то ты уже грозился вывалить свой причиндал на сцену, когда Харли упала на колени и смяла руками грудь. Ай-яй-яй, несдержанный мальчик. Но тебе повезло, хотя бы сегодня в твоей голове не останется дыры. Счастливчик!       Харли приходит в себя, когда трётся животом об обломки камней, и с трудом фокусирует взгляд. Пудингу придётся напомнить о собственности сначала ей, Харли, потому что она, похоже, стала забывать.        «Да что ты говоришь, детка? Придётся выбить из тебя всю эту дурь».       О, она поговорит с ним на эту тему.       Она взбирается наконец на самый верх груды из камней и перекидывает через неё ногу, когда обращает внимание на вертолёт. Бывший вертолёт, а сейчас – груду гнутых железяк, смятых в невнятное нечто, укутанное огненной простынёй. Между двух домов пылает факел, доходящий этажа до четвёртого, – как Харли не заметила раньше?       — Пудинг? – вопросительно окликает она. – Пудинг! – а это уже почти с мольбой, потому что этот огонь, в котором горит вертолёт, жжёт её изнутри. Выжигает, вылизывает внутренности, ехидно насмехается, не даёт дышать, хохочет в ухо: «Нет его! Нет больше твоего Пудинга, нет! Превратился в пепел. В дорогущий пепел, один костюм штуки за полторы баксов».       — Пудинг!!!       В ушах звенит зловещий смех, а Харли визжит, воет, ревёт, затыкает уши руками, отчаянно мотая головой, но не может его заглушить. Потому что он внутри – как железом по стеклу, как всеми ногтями по шершавому кафелю в ванной, рвёт в лохмотья барабанные перепонки и отключает слух, зрение, осязание, обоняние, отбирает прошлое, бьёт настоящее, уничтожает будущее, превращает в ничто без начала и конца, оставляет в невесомости открытого космоса без кислорода. И Харли колотит руками по камням, сдирая кожу, размазывает по щекам слёзы, кровь, грязь, дождевую воду – и орёт так, словно душу хочет выхаркать. От отчаяния, от безумной ярости, потому что Пудинг обещал, и где он? Где он?!       Харли почти скатывается вниз с этой горы и идёт куда-то. Едва переставляет ноги, едва дышит, едва видит, но вовсю чувствует – чувствует боль, выкручивающую каждую кость, пульсирующую в каждом органе, рвущую каждую вену.       Куда ей, чёрт возьми, идти?       Она останавливается на перекрёстке и тупо оглядывается по сторонам, а потом делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Отвлечься надо. Хотя бы ненадолго. Она добегает до полицейской машины и в мгновение ока оказывается на крыше. Садится покрасивее – представление Харли Куинн начинается.       — Пудинг, – громко произносит она, – в твоих же интересах на этот раз найти меня побыстрее. Ты знаешь, что бывает, когда ты отворачиваешься хоть на полсекунды, а уж если тебя нет рядом... – она картинно вздыхает и, сорвав с шеи удавку с его именем, отбрасывает в сторону. – Принесёшь, когда вернёшься.       А потом выпрямляет спину и слегка улыбается. Он где-то там, конечно. Смотрит на неё из темноты и облизывается, потому что под дождём белая футболка прилипла к телу так, что он наверняка видит каждую её татуировку.       — Привет, мальчики, – легко улыбается она появившемуся с соседней улицы отряду и бросает короткий взгляд через плечо.       Это первый акт, Пудинг. Ты обязан появиться во втором.