(Jimin loves him.)

Дружба была границей между любовью платонической и любовью романтической. Слишком много обожания для друга, но слишком хрупко для возлюбленного. Чимин отчаянно пытался убедить себя, постоянно напоминая самому себе, что Чонгук был просто другом, его лучшим другом; другом, которого он ни на что не променяет; другом, что постоянно подшучивает над ним, и другом, которого он знает еще с дошкольных времен. Но также Чонгук был другом с ярчайшей кроличьей улыбкой и постоянно закатывающимися глазами, когда Чимин плохо шутил; Чонгук был другом, помнящим, какой кофе любит Чимин, и другом, который будет до четырех утра натаскивать Чимина к зачетам, потому что Чимин не был таким же мозговитым, как Чонгук (но маленький панк никогда не указывал ему на это. Иногда), и Чонгук был другом с таким идеальным смехом, созвучным с прекрасной смесью июля и августа, когда лето плавно перетекает в осень. А это было плохо, ужасно плохо, потому что он был просто другом. Потому что Чимин был просто другом. Потому что Чонгук был гетеросексуален. Потому что Чимин должен быть гетеросексуален. Потому что Чимин всё еще не вышел из шкафа.* Но весной, на первом году колледжа Чимина, он переехал. Внезапно, не предупредив и даже не попрощавшись. Чимину пришлось пойти в пустующую квартиру Чонгука, где он услышал от других, что тот уехал в другую страну, решив «расширить свой кругозор». Он уехал настолько внезапно, что Чимин даже и не успел понять этого; он исчез так неожиданно, что Чимин забирался в машину и обнаруживал, что заказал дополнительную чашку кофе; путешествуя, покупал сувениры и понимал, что некому их отдать; пятничные ночи оставались пустыми, потому что каждую пятницу — без исключений — они забирались на крышу и смотрели на звёзды, разговаривали о будущем. Чимин пытался злиться. Он правда пытался. Он сжимал кулаки и стискивал зубы, убеждал себя, что просто вскипел. И он чувствовал разрывающую грудь ярость, всё разрастающуюся и разрастающуюся, пока та, наконец, не начала переливаться из его глаз, а затем влага стекала по его щекам; и он выпускал сдавленные рыдания, потому что эмоции в его груди не были яростью — это была тоска; и Чонгук был мудаком, и Чимин упустил его. (И Чимин любит его). Это было легче, чем ожидалось. Было тяжело, но легче, чем он думал. Вероятно потому, что он нашел ещё две работы, и, в итоге, он совмещал три; зажатый между работой и колледжем, он отвлекал себя до тех пор, пока боль — в конечном счете — не онемела. А потом он окончил колледж. Чимин ушел со всех должностей и подал заявление на работу в местное кафе, он открылся для других людей. Его коллега стал его хорошим другом. И всё наладилось. Так что Чимин не был уверен, как он должен себя чувствовать, когда в один из его перерывов пришёл Хосок и сказал, что Чонгук вернулся. Сердце Чимина было полно ропота и чувства какой-то тоски. Он улыбнулся и сказал Хосоку «это замечательно», прежде чем извиниться, потому что его перерыв закончился. Он попрощался с Хосоком, когда стал уходить; его рука обхватывала дверную ручку, а взгляд задержался на Чимине, но тот делал вид, будто не замечал этого: как брови Хосока поползли вверх, что происходит, если он волнуется; несмотря ни на что, Чимин улыбался заказчику и делал то, за что ему платят.

* * * * * * * * * * * * *

 — Ты никогда не задумывался над тем, что… — голос Чонгука был тихим; мягким, словно он боялся разрушить хрупкость молчания, —…находится вне этого? Чимин повернул голову влево: подперев голову руками и перекинув одну ногу через другую, его друг смотрел на звезды. Он отвернулся, чтобы увидеть блестящую россыпь света, разбросанную по темному небу, прежде чем ответить: — Разве не каждый об этом думает? Полагаясь на свое периферическое зрение, Чимин мог сказать, что Чонгук улыбнулся. — Ты знаешь, о чем я, — пробормотал он. — Быть свободным. Как бы другое понятие о свободе, понимаешь? Вроде нас, лежащих на этой крыше в полночь, смотрящих на звезды — это один из видов свободы, но на самом деле — это не так. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чимин мягко, хоть и догадывался, о чем говорил его друг. — Например, все мы ограничены во времени. Это ограждает нас от нашей свободы. Время удерживает нас. Жизнь удерживает нас. Как бы, ну; ты знаешь. Нам дана только одна жизнь и недостаточно времени, чтобы её прожить. Чимин не думал над ответом: он слушал не ради того, чтобы сказать что-то в ответ, а чтобы понять. Поэтому он просто слегка кивнул. Он не был уверен, увидел Чонгук или нет. Это не имело значения. Парень рассматривал одну особую звезду, что отчего-то не мерцала так же ярко, как остальные: — Что ты любишь больше всего на свете? — Время.  — Разве ты не говорил, что оно удерживает тебя? — Чимин оглянулся и заметил небольшую улыбку на губах Чонгука. — Сколько времени у тебя в сутках? — Двадцать четыре часа. — И у меня, — сказал он. — Единственная вещь, в которой все люди равны. Так же, как это заключает нас в рамки, это может быть и тем, что мотивирует людей. Разве не так появилось «YOLO»**? — усмехнулся Чонгук. Они проследили за астероидной полосой — падающая звезда. Похоже что она падала с неба. Может всё так и было. —…Если бы только мы могли быть свободными, — сказал Чимин. Чонгук чуть усмехнулся. — Большинство вещей в этой жизни начинается с «если бы», — сказал он. Но потом добавил, чуть тише, будто бы в раздумьях, — по крайней мере для меня.

* * * * * * * * * * * * *

Это был четверг, когда он пришел, пока Чимин был где-то на середине варки кофе. Длинный день; во время плавного перехода дня к вечеру розовые и оранжевые светящиеся полосы постепенно застилали синее небо. Появление Чонгука, как гром среди ясного неба, было почти — почти — таким же внезапным, как и его исчезновение. Когда раздался звук дверного звонка, Чимин обернулся и улыбнулся знакомо выглядящему клиенту, одетому в тимберленды. (Кто вообще носит тимберленды так же высоко как Чонгук?). — Добро пожаловать! Могу я принять ваш заказ? Чонгук выглядел слегка ошарешено: немного неверия в его расширившихся глазах и приоткрытые губы. Чимин заметил что его челюсть заметно напряглась, когда тот сжал её, а взгляд потяжелел. — Чимин, — почти прорычал Чонгук. Но это звучало отчаянно, умоляюще. — Чонгук! Сколько лет, сколько зим! Сколько уже прошло? Год, или может быть два? — это длилось больше года. Семнадцать месяцев, если быть точным. 517 дней. 12410 часов. 744601 минута. Чимин знал. Он очень, очень хорошо знал. — Рад снова тебя увидеть. — Мы можем поговорить? — Хочешь наверстать упущенное? Прости, сейчас я работаю. Сделаем это как-нибудь потом, ладно? — Тэхён, коллега Чимина, окликнул его откуда-то сзади. — Прости, Чонгук. У тебя ведь есть номер Хосока, да? — Внутри Чимина что-то неприятно закололо, когда он понял, что Чонгук и Хосок поддерживали связь всё то время, что Чонгук отсутствовал. Чимин понятия не имел, как они могли общаться. Он ведь даже не получил ответ на голосовое сообщение, что отправлял. — Напиши ему, и мы что-нибудь придумаем. Увидимся позже! — он весь трясся, пока лучезарно улыбался Чонгуку, прежде чем уйти в подсобку. Чимин почувствовал покалывание в груди. Он проигнорировал его.

* * * * * * * * * * * * *

Чимин не был уверен, почему позволил притащить себя в это маленькое, потное, переполненное подвыпившей и возбужденной толпой место в вечер пятницы, хотя вместо всего этого он мог бы просто свернуться калачиком в своей постели, читая книгу. Может это и было фактом, что ему действительно нечем было заняться (Тэхён как-то сказал ему, что, вероятно это из-за того, что Чимин все никак не мог оправиться и подсознательно оставлял вечера пятницы свободными. Чимину это не понравилось. Чимину вообще не нравилось, когда Тэхён оказывался прав), но вследствие своего упрямства или чего-то неподдающегося объяснениям, этим поздним вечером Чимин оказался на вечеринке, хотя в действительности он предпочел бы посмотреть новый выпуск любимого шоу. Хосок слинял уже через десять минут, когда их небольшая компания прибыла на место проведения вечеринки. Тэхён заигрывал с милой девушкой, знакомой Чимина по колледжу; его сосед по комнате Юнги Недоросток™*** был нокаутирован на диване рядом с Чимином (Чимин правда надеялся что нечто, которое он чувствовал у себя на плече, не были слюнями), а Намджун на несколько часов ушёл в отрыв с Джином (они слишком легко возбуждались. Чимин даже знать не хочет, под чем они на этот раз). Чимин вздохнул, прежде чем попытаться встать и не разбудить Юнги, и направился на кухню. Его рука уже сжимала дверную ручку, когда он услышал голоса. —…Я не могу поверить. Ты навредил ему больше, чем думаешь. Бедный ребенок из кожи вон лез в колледже и вырос абсолютно безэмоциональным. Да он стал роботом! Фальшивая улыбка и всё! Не думаю, что он вообще способен хоть на какие-то эмоции! — кричал голос, который Чимин определил как хосоковский. — Я… — начал Чонгук, но в этот момент дверь открылась и в кухню зашел Чимин. Он прищурился, позволяя глазам привыкнуть к внезапному контрасту темноты в гостиной и света на кухне. А затем он улыбнулся. — О, Хосок, так ты здесь был? — двое в удивлении уставились на Чимина, но Хосок быстро опомнился. — А, да. Прости, вы, ребята, искали меня? Чимин взял стакан воды: — Ага, искали, правда сейчас все уже заняты. Юнги спит, Тэхён пытает удачу, а намджины- — Не продолжай, — Хосок весь сжался, представив, чем те двое могли быть… заняты. Чимин допил свой напиток и поставил стакан в раковину, прежде чем уйти. Его взгляд встретился с взглядом Чонгука, когда Чимин сказал «мне нужно на воздух» перед тем как выйти. Мягкий шелест ветра хорошо ощущался на балконе, откуда можно было рассмотреть отдаленные городские огни. Он облокотился руками на перила и посмотрел вверх — на чистом небе глубокого синего цвета ярко переливались светящиеся белые точки. Послышался звук закрывающейся балконной двери. Чимину не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это был. Силуэт остановился рядом с ним, опираясь на локти и излучая тепло. —…Много времени прошло, — сказал Чимин почти шёпотом, чуть улыбнувшись; его взгляд был прикован к звёздам. — Вот так смотреть на звёзды, не напоминает тебе о старых временах? — он усмехнулся. Звучало бессмысленно. Они стояли в тишине; Чимин любовался звёздами. Наблюдал за пролетающим самолётом. Взгляд Чонгука был сфокусирован на луне, но его мысли были далеки от неё. Чимин потер руки друг о друга, дабы создать хоть какое-то тепло из холодного воздуха и поморщился, когда, к своему ужасу, обнаружил, что Юнги всё-таки обслюнявил его. Чимин продолжал содрогаться, когда Чонгук заговорил. —…Мне правда жаль, — голос Чонгука дрогнул, но Чимин вдруг почувствовал как в нём что-то сломалось и внутри него всё начало рушиться; он вдруг почувствовал себя таким незащищённым и уязвимым; и он осознал; всё вдруг стало понятно, потому что Чимин просто почувствовал; и теперь он плакал, потому что так и не смог ничего с собой сделать за те семнадцать месяцев, и вместо того, чтобы проигнорировать слёзы, он почти захлёбывался ими, словно на него обрушилось чёртово цунами; Чимин никогда не чувствовал себя более живым. Сейчас Чимин не доверял своему голосу настолько, чтобы ответить. Он находит в себе силы только спустя четырнадцать долгих минут. — Я думаю, я люблю тебя, — произнёс Чимин, всё ещё не решаясь повернуться и встретиться с теплым взглядом шоколадных глаз. — Очень. Чонгук замер: — Почему? — Я не знаю, — сказал Чимин. Но Чимин знал. Ответ на этот вопрос заключался в их разговорах на крыше в четыре утра; или в том, как они выходили на игровую площадку в одиннадцать вечера; или как Чонгук приходил к нему с пиццей и напитками, чтобы посмотреть финал и убедиться, что Чимин не ссохся совсем и не умер. Ответ на этот вопрос заключался в яркой кроличьей улыбке Чонгука, сияние которой — он уверен — могло бы осветить весь мир. Дверь со скрипом открылась: — Чимин, — Юнги зевнул, — поехали домой. — Ладно, — ответил он, не найдя в себе сил даже улыбнуться. Он ушёл вместе с Юнги, после того как они сказали Хосоку, что уезжают. Он залез в машину и они уехали прочь: прочь с вечеринки и прочь от замершей фигуры, оставшейся на холодном балконе.

* * * * * * * * * * * * *

Прошедший год наконец нагнал его, и Чимин чувствует себя несколько болезненно. Всё вернулось в полной мере. Чувства вернулись в полной мере. Чувства к кое-кому конкретному вернулись в полной мере. И Чимину хочется убежать. Но, конечно же, он не мог, потому что у него была работа, а Тэхён собирался уволиться, если всё свалится на его плечи и ему придется управляться со всем самому. Вместо этого Чимин свернулся комочком на диване вместе с мягким одеялом и ведерком ванильного мороженого. Всю последнюю неделю Чонгук ежедневно заходил в кафе, и Чимин был в панике. К счастью, Тэхён согласился поменяться обязанностями на неделю. (Чимин был уверен, что Тэхён согласился на это только чтобы флиртовать с посетителями, принимая заказ.) Поэтому Чимин работает в кладовке, вдали от посторонних глаз. И тогда он может выдохнуть. А еще он готов поклясться, что ни в коем случае не избегает Чонгука. Но если бы его действительно спросили об этом, он бы ответил, что избегает всех. Прямо сейчас он не хочет видеть никого из своих друзей. Он всё ещё пытается прийти в себя от возможности снова видеть Чонгука. Ему просто нужно немного личного пространства. Чимин вздохнул, когда доел мороженое, и поставил пустое ведерко на кофейный столик рядом; он протянул руку чтобы взять книгу, но его телефон зазвонил. Он посмотрел на время. Час ночи. Кто вообще звонит в такое время? Неизвестный номер. Чимин сбросил, но звонок раздался снова. Он пытался выпутаться из одеяла, когда сбрасывал звонок, но телефон внезапно выскользнул из его ладони и, в панике пытаясь поймать его, прежде чем окончательно всё похерить (в худшем случае мог разбиться экран, а вид треснувшего стекла сводил Чимина с ума), его палец проехался по зеленой полоске вызова. Он уже почти нажал «отбой», когда резкий вздох остановил его. А затем дрожащее: — Ч-Чимин?  — Чонгук? — Чимин должен повесить трубку. Но, почему-то, он не мог. (И что случилось с его мечтой о личном пространстве?) Он предположил, что Хосок мог дать Чонгуку его номер. Парень поднес телефон к уху. — Что-то случилось? — Я скучаю, — он засмеялся. Речь Чонгука показалась Чимину невнятной. Чонгук настолько сильно скучал по нему, что напился, или он так сильно напился, что соскучился по нему? — Мне забрать тебя? — спросил Чимин. — Нет, я…просто выслушай меня, Чимин. Ты знаешь, что я уехал из-за тебя? — Чонгук смеялся снова, но теперь спокойнее. — Потому что я люблю тебя. Люблю так чертовски сильно. Я и не думал никогда, что человек способен любить кого-то настолько сильно. — Он что-то бормотал. Чимин позволил ему. — Я думал, что смог забыть тебя. Я думал, что влюбился кое в кого пока был там. Но все три месяца наших отношений что-то было не так, и я понял, что зацепился за него только потому, что его волосы были такими же взлохмаченными, как и твои, и те же чёртовы смеющиеся глаза и…блять, — пробормотал он себе под нос. — Я, блять, люблю тебя. Ты хоть представляешь, что я чувствовал на том балконе? Знаешь, что я чувствовал тогда, когда ты сказал мне то, что я хотел услышать? Я чувствовал разочарование. Я разочаровался, потому что я потратил эти семнадцать месяцев без тебя. Чимин и не знал, что плакал, пока не почувствовал как футболка неприятно липла к телу. Он прикрыл рот ладонью, чтобы приглушить икоту, потому что Чон-грёбаный-Чонгук — идиот. Полный мудак. Чимин ненавидит его. (Чимин любит его.) После чонгуковского «прости» на линии послышался писк, и он отключился. А Чимин всё еще держал телефон прижатым к уху и продолжал всхлипывать, потому что Чонгук сказал, что любит его, но он так чертовски пьян, что, вероятно, на утро об этом и не вспомнит. (Вообще-то уже утро, но вы поняли, о чем он.) Он встал и налил себе стакан холодной воды, выпивая содержимое слишком быстро. Парень сделал глубокий вздох, стараясь привести дыхание в норму. Через несколько (сорок) минут ему удалось только немного избавиться от икоты. В груди снова зародилось беспокойство, когда в дверь постучали. Сегодня Чимин был один, потому что Юнги работал в ночную смену. Было раннее утро — а что, если это грабители? Или убийца? Серийный убийца? Он посмотрел в глазок. Почувствовал Чимин облегчение или нет — он не понял, но за дверью оказался Чонгук. Вообще-то он не хотел открывать ему, но Чонгук выглядел так потрепано и просто ужасно и — о боже мой, он что, пешком шёл? — Где ты адрес мой взял? — проворчал Чимин, открыв дверь. (Позже он узнает, что это Хосок был тем, кто подставил его.) Он вздрогнул: вдруг всё, что он мог чувствовать, стало тело Чонгука, пропитанное запахом мыла и алкоголя, когда Чонгук, споткнувшись, вошёл и крепко обнял его; вскоре Чимин растаял в его объятиях и сцепил руки за его спиной, обнимая в ответ. Глаза Чимина снова наполнялись слезами. Входная дверь закрылась за его спиной. — Прости меня, — проговорил Чонгук в изгиб его шеи. — Ты идиот. — Я знаю. — И ты пьян. — Совсем немного. — Мудак. — Знаю. — Полный придурок. — Я знаю. — Абсолютный тупица. — Я знаю, — чуть отстранившись, чтобы смотреть Чимину в глаза, сказал Чонгук. Чимин чувствовал чужое дыхание на своем лице. Запах мяты, смешанный с запахом спиртного. — Я тебя ненавижу, — сказал Чимин. Взгляд Чонгука прикован к его губам. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук прежде, чем их губы встретились, чуть сталкиваясь зубами. Никаких фейерверков, только тепло, что они разделили на двоих. Поцелуй становился всё откровеннее, руки Чонгука забрались под кромку чужих штанов. Чимин разорвал поцелуй и схватил того за запястье, останавливая. — Мы не зайдем дальше, пока ты пьян, — сказал Чимин. Чонгук простонал. Чимин полностью отстранился, прохладный воздух почти кусался из-за потери тепла; он проводил Чонгука в гостиную и усадил его на диван, прежде чем принести воды. Они устроились на диване, прижимаясь друг к другу, и некоторое время обнимались, пока Чимин не почувствовал себя достаточно сонным. Он крепче прижался к груди Чонгука (которая, к его большому счастью, была очень теплой и удобной) и позволил себе уснуть. Чонгук нежно погладил его по голове и поцеловал в лоб, прежде чем тоже провалиться в сон. На следующее утро, когда Чимин проснулся от запаха шоколадных вафель, Чонгук, одетый в розовый пышный фартук, терпел подшучивания Юнги, Чимин впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся; улыбка не осталась незамеченной Чонгуком, и тот не смог сдержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. Им нужно было о многом поговорить, но…они были в порядке. Они в порядке.