Зимняя сказка - весенний прибой

      Тридцать первое июля могло бы быть обычным днем для всего мира, а в особенности, для народа, заселявшего восточное побережье Среднего моря.              Был почти полдень, стояла страшная духота. И день действительно мог бы быть совершенно заурядным, если бы одна женщина не должна была родить в скорый час ребенка. Дети здесь — величайшая ценность. И в день рождения нового члена того маленького мирка, как наше побережье, что играет в этом рассказе немаловажную роль, закатывался большой праздник, застолье, куда несомненно приглашались все соседи. Такие дни были и с нетерпением ожидаемы малышней, чья родня не гнала ребенка спать, весьма рано по мнению самих детей, а разрешала ей веселиться вместе со взрослыми до самого конца празднества.              Несмотря на этот великий праздник жизни, а, может быть, и по его причине, в воздухе чувствовалось что-то скорее тревожное, нежели радостное, первобытный страх закрадывался в души простых людей и обитателей старого замка у самого моря.              И еще страшнее было оттого, что боялись они неизвестно чего. Просто вдруг проснулось шестое чувство и вопило о чем-то грядущем. Не то чтобы об опасности. Скорее наоборот. О чем-то прекрасном. И лишь немного пугающем, так как все каким-то образом понимали, что мир после пришествия чего-то не будет больше прежним.              Что-то подобное люди ощущали почти два месяца назад, но то было гораздо слабее.              Только природа предвкушала встречу с надеждой и нетерпением. Скоро она очистится. Скоро с нее стряхнут тонкий, однако тяжелый налет времени и человеческого равнодушия. Когда богатый горожанин равнодушно проходит мимо грязного босоногого ребенка, оставшегося без крыши над головой и куска хлеба в кармане после пожара, уничтожившего его дом. Когда мать, видя, что ее супруг избивает ее сына, родившегося от насильника, ради того, чтобы та самая крыша над его головой была, закрывает на это глаза. Когда этот самый муж, прежде горячо любящий, вместо того, чтобы поддержать жену после ее страданий, начинает презирать ее и ее "выродка". Равнодушие и несправедливость оставляют осадок.              Народ страшился неизвестности, но ничто не могло затмить у окрестных фермеров беспокойства за ту самую семью, куда должно было придти счастье. Люди верили, надеялись. Но боялись. Все знали, что еще одно несчастье — и старый хозяин одной из самых уважаемых ферм, скорее всего, не доживет до следующего дня. Дело в том, что у него был один единственный сын, а невестка уже три раза рождала на свет мертвое дитя.              Работа текла медленно. Однако то тревожное чувство не оставляло никого ни на минуту.              А ровно в двенадцать часов пополудни на свет появился мальчик.              Он не был похож на других младенцев, голубоглазых, светловолосых. На мир любопытно смотрели, умело фокусируясь, ярко-зеленые — цвета травы или листвы на солнечном свету — большие блестящие глаза, а редкие волосики топорщились черным пушком.              Он был жив.                     * * *       Проходили дни, месяцы, годы, а мальчик рос. Он был умным не по годам. Серьезным. Здравомыслящим. Многие его избегали, он всем казался странным и необъяснимо опасным. Хотя с чего бы это? Он смеялся, носился, лазал по деревьям, бегал по крышам. Зимой так и вовсе вел себя, как самый настоящий ребенок, разве что немного задумчивый. Любил делать снежных ангелов, просто валяться в снегу, подкидывать в воздух горсти снежинок, лепить снежных баб, кататься с горок, скользить по льду на коньках, выделывая невероятные трюки.              Был непоседой, как и все дети, но поразительно ловким. Лишь иногда приносил домой синяки и ссадины.              А то и довольно серьезные раны.              Как, например, после встречи с диким кабаном. Все посчитали величайшим чудом и даром небес, что пятилетний мальчишка отделался лишь вспоротым боком. При этом, притащив с собой мертвую тушу.              Однако опаска перед этим странным мальчиком увеличилась.              Или когда во время одной из своих прогулок к морю он поскользнулся на скользком крутом обрыве и упал в воду, сильно ударившись спиной. Выплыл, но с тех пор стал хромать.              С каждым годом люди все больше избегали его. Некоторые предпочитали делать вид, что его и вовсе не существовало. Порой в его удивительных глазах мелькала глубокая тоска. Бывало, даже старики испуганно отпрядывали, утонув в их неприкрытой затягивающей глубине и будто бы мудрости многих веков.              Однажды он где-то добыл свирель. Сказал, что нашел ее на берегу. С тех пор по побережью зачастую стала звучать музыка. Не менее странные, чем сам мальчик, напевы были будто пропитаны волшебством и духом сказки. Сказки то грустной, то веселой, то тоскливой, то полной нежности. А порой и какой-то страшной. Тогда в воображении всех, кто ее слышал, всплывали образы злых колдунов и ведьм, ужасных монстров, слышались испуганные крики людей и твердые, сильные голоса рыцарей и седобородых магов.              Когда мальчику исполнилось семь, он стал отправляться в поле вместе с гусями. Весь день он играл на свирели, наблюдая за плещущимися в пруду подопечными, бродил вокруг. Если бы кто-то из людей видел его в это время, то мог бы поклясться, что воздух вокруг хромого гусопаса искрился и сверкал.              Но он был осторожен.              Даже дети сторонились его, но мальчика будто и не напрягало это одиночество. Он и сам не искал с ними общения. Но как-то раз ему повстречалась девочка по имени Джоан, внучка старого лорда, что жил в старом замке недалеко от их фермы. Она была немного младше него. Увидев ее, ненавидимую в родной семье, презираемую даже слугами, он испытал родственное чувство к ней. Это могло бы показаться очередной странностью мальчика, если бы кто-то об этом узнал, но он увидел в ней себя, и сердце ему снова защемила тоска.              С этой девочкой он заговорил, и с тех пор весной и летом она часто прибегала к нему на поле или к пруду, слушала его сказочную музыку, веселилась, если та была веселой, подпевала и танцевала, своим настроением иногда увлекая его неуклюже пританцовывать вместе с собой.              Так проходили годы. Джоан выросла в прелестную девушку, однако все еще не любимую дедом. Мальчик стал красивым, но хромым юношей, которого стала понемногу сторониться и семья. Недавно у него родился брат, но к малышу юношу не пускали, боясь, как бы странный, пугающий парень не повлиял худо на здорового, обычного ребенка.                     * * *       Весть о том, что в соседний город приезжает король стала переломным моментом в жизни хромого гусопаса. Он тогда как всегда играл на свирели, пас гусей, когда увидел бредущую к нему Джоан с мечтательным выражением лица. Он заковылял ей навстречу вместе с гусиным стадом. Перестал играть и спросил:              — О чем это ты задумалась, Джоан? Сыграть тебе веселую песенку, чтобы захотелось танцевать? Или грустную, чтобы поплакать?              — Я и без того хочу танцевать, — ответила Джоан, — но только не здесь. Знаешь, мне так хочется попасть в город на бал к королю! Но меня не пригласили...              А ему не все равно, где быть? В его семье ему уже нет места. Туда, так туда. Сделаем малышке приятное. Пусть у нее будет лучшая судьба, нежели была у него. Почему-то ему казалось, что с этим походом изменится не только его жизнь, но и жизнь девочки.              — Раз ты хочешь попасть в город, — сказал юноша, — ты туда попадешь! И я вместе с тобой, и мои серые гуси. Не так уж трудно туда добраться, даже такому хромоножке, как я.              Хромоножке... Может, все-таки вылечиться?              И они тронулись в путь. Юноша все играл на своей свирели веселые мелодии, а Джоан так развеселилась, что и сама подпевала ему, и кружилась, и танцевала. Она так хороша была в это время, что высокий красивый юноша, вдруг поравнявшийся с ними почти у самого города, заинтересовался ею, не обращая внимания на ее рваную, сильно поношенную одежду. Он оказался принцем. Сказал, что ни одна девушка до нее не трогала так его сердце, просил быть его невестой. Хромой гусопас, идущий позади них, хмыкнул про себя.              Местная Золушка?              Джоан не согласилась, но он пригласил ее быть на королевском балу в полночь вместе с другом и его гусями.              Их появление было незабываемым. Хромой гусопас еле сам сдерживал веселый, немного ироничный смех, идя сквозь расступавшуюся перед ними, хохочущую толпу. Но она замерла, когда принц вышел вперед и взял пусть и очень красивую, но босую девушку в отрепье за руку.                     * * *       Кто она для него? Очередной ребенок, к которому он привязался? Очередной ребенок, который привязался к нему? Да, да и еще раз да! Зарекался он уже привязываться к кому-либо, слишком больно потом расставаться. Но не выходит. Смотря сейчас на Джоан, на взрослую счастливую девушку, он вспоминает, как та, будучи еще совсем маленькой девочкой, прибегала к нему. Вся в слезах, в глазах — обида на весь мир, она бросалась к нему, обнимала его крепко-крепко, рыдала, рассказывая, как очередной придворный ее деда обидел ее. Или то мог быть просто проходящий мимо мальчишка. Или девчонка. Джоан искала у него утешения, ждала слов, которые ее успокоят, придадут уверенности в себе. И он ее поддерживал. Говорил какие-то глупости, после которых большие глаза ее загорались огоньками. Пел. Рассказывал разные истории. Подбирал именно те слова, в которых она нуждалась в данный момент. И с нежностью наблюдал, как она приходила в себя, как она гордо вздергивала носик, твердо обещая себе, что больше не будет так реагировать на обидные действия чужих ей людей. Что научится стоять за себя, станет такой, которая не позволит так с собой обращаться. Станет настоящей Леди, которую не назовут оборвашкой, даже если она будет в самых последних лохмотьях. Взгляд у нее будет не тот, походка, манера держать себя. Да им даже в голову не придет, что ей можно нагрубить!              И он учил ее.              Постепенно она к этому пришла. Некоторые слуги в замке старого лорда начали ей кланяться. Другие старались не попадаться ей на глаза. И больше никто не смел ее оскорблять.              Может, поэтому принц, король, королева в упор не замечали ее не самой подходящей для такого случая одежды?              Он зарекался больше не привязываться, но что еще ему делать? Что может быть прекраснее, например, таких вот моментов, что были в огромном количестве с этой девочкой? Они веселились, смеялись, ругались, ссорились. Она на него обижалась, злилась, он холодно усмехался ей в ответ, сердился. Но они были счастливы. Это и есть жизнь. И каждый раз, думая, что больше не заведет дружеских отношений с кем-либо, он вспоминал всех детей, с коими пришлось расстаться, скучал по ним, но понимал, что лишиться такого счастья не может. Пусть потом будет больно, пусть потом он ежедневно будет думать о них, безумно хотеть их увидеть. Это будет лишь потом.              Правда, в данном случае «потом» уже наступило. Он последний раз с нежностью и радостью за нее, за ее пришедшее счастье, взглянул на ту, кто добавила свой собственный отпечаток на его сердце к другим. С одной стороны таким же, но с другой — они все разные. И он будет ее помнить. Будет помнить все моменты, проведенные с нею. Но больше ему и здесь делать нечего.              Он уже повернулся уходить, как взгляд снова упал на ее платье. Ну, совершенно не подходит моменту!              Что ж, почему бы не сделать ей последний подарок? И среди полной тишины раздались вдруг нежные звуки свирели. Никто из придворных короля в своей жизни не слышал такой удивительной и прекрасной музыки. Хромой гусопас наигрывал что-то чудесное, однако весьма странное. Тут, начало происходить кое-что еще более волшебное. У всех на глазах сотворилось чудо! Обтрепанное платье Джоан превратилось в роскошные белые одежды, усыпанные сверкающими бриллиантами, а девять гусей — в маленьких пажей, одетых во все голубое. Они подняли шлейф Джоан и так следовали за ней, пока принц вел свою невесту в другой конец зала, чтобы начинать танец, а сказочные звуки не потонули в веселой музыке, грянувшей с галереи. И хромой гусопас ушел. Правда, уже без гусей. Да и не хромой. Чего стоит таким сильным волшебством, что создало настоящее, а не то, что может развеяться с течением времени, что создало человеческий разум у глупых гусей, излечить небольшую травму?                     * * *       О нем уже сложили легенды, а прошло только полгода. Он уже почти шесть месяцев бродил по этому миру, играл на свирели, периодически колдовал. Иногда его одолевала скука. Очень спокойный мир, не особо развитый. Делать нечего. Только ходить, дышать этим воздухом, слушать леса и поля. Нет, он ничего не имел против тишины и спокойствия, но уже слишком долго он провел так, в бездействии. А душа все-таки стремилась к событиям, радостям, разочарованиям, к азарту, стремительности, взлетам и падениям, к боли...              К жизни.              А раньше хотелось умереть. Довольно давно, на самом деле. Однако нынче такое векование его уже не угнетало, не раздражало. Прошли времена колоссальной усталости, когда жить надоело, когда напала тяжелая апатия, когда хотелось хотя бы закричать, завыть, что-нибудь разбить, да хоть заплакать. Не говоря уж о том, чтобы куда-то сходить, заняться какой-либо деятельностью. Но душа все это отторгала, любое действие опротивело, а даже легкое шевеление мысли вызывало новую волну тяжести, добавлявшей порцию удушающего осадка к уже существовавшему. Все тело затекло и налилось свинцом, заставляя периодически шевелиться, разминаясь. Медленно двигать руками и ногами, разминать затекшие плечи и шею. Но даже после таких необходимых действий тошнота усиливалась. Все, чего желала душа — исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Не попадая никуда: ни в новый мир, ни в Ад, ни в Рай, ни еще куда.              Просто исчезнуть, перестать существовать. Вообще.              Те времена давно прошли. Хотелось всего и сразу. Душа пела, а вместе с ней и свирель — и магия. Хотелось двигаться, делать что-нибудь такое, где понадобились бы вся его ловкость и умение выворачиваться из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций. Хотелось летать, но он не мог создать себе крыльев, а метла...              На метле он давно не летал. Не мог себя заставить сесть на нее, когда рядом не было его.              А другие варианты он и не рассматривал.              Он хотел дуэлей, стремительных событий, любви, ненависти. Лишь иногда хотелось небольшого отдыха, спокойствия и умиротворения. Что же, он их получил. Уже в нескольких мирах подряд. Однако по его собственному скромному мнению они слишком затянулись.              И было то, что он хотел больше всего. Он хотел встретиться с тем, кого сейчас, по прошествии многих веков, единственного мог назвать своим настоящим другом, товарищем. Хотя они всегда всеми считались врагами. Они и сами так думали. Но однажды он кое-что понял. Понял слишком поздно, хотя еще мог пойти и нормально поговорить с тем, кого шесть лет считал тем, кто существенно портил ему жизнь.              Он осознал. Они огрызались друг на друга, но никогда откровенно не грубили. Дрались, устраивали дуэли, но помогали друг другу выпустить пар, выплеснуть накопившиеся эмоции, что скрывали каждый за своей маской. Издевались друг над другом, но заставляли взять себя в руки после поражений и пережитой боли. А когда он понял, что то была даже не просто дружба? Что за своей внешней враждой и соперничеством они прятали другие чувства, намного более теплые, те, которых сами боялись, сознание о которых подсознательно прятали в самые глубины разума? Их связь была бы неправильна, была бы опасна для обоих, была бы слишком ошеломительна и для них самих. И они запирали свои сердца на замок. Мотивы своих поступков всегда прятали за придуманными причинами. И изо всех сил в них верили, боясь вытащить из подсознания правду на поверхность. Это он понял немногим позже другого. Но тогда уже не мог его увидеть.              После осмысления их своеобразной, но самой настоящей дружбы он больше полугода не мог связаться с ним, потом некоторое время они бы не смогли нормально поговорить, а дальше он заколебался. Весьма ненадолго. Не больше суток провел в раздумьях и в сомнениях, но вдруг потерял возможность. Он ушел из того мира, но не по своей воле. И самое странное, что он не умирал. Как будто что-то щелкнуло у него в ушах, а открыв глаза, он оказался младенцем, лежащим на чьих-то руках. И дышать поначалу было... неудобно.              А чуть позже, осознав все до конца, он словно потерял его снова.              Теперь главное — надеяться и верить. Только это и остается. Он верил и надеялся, что они когда-нибудь снова встретятся. Хотя шансы на это были удушающе малы. Какова вероятность того, что тот так же, как и он сам, скакал по мирам? Можно сказать, что она стремилась к нулю. Но... Надежда умирает последней, верно? Осталось только подождать, а сколько... Он готов ждать сколько угодно.                     * * *       Он искал его. В каждом мире, где оказывался, всматривался в лица всех, кого видел вокруг себя. В большинстве миров он путешествовал, и порой ему казалось, что он знает лицо каждого жителя. Но его он не находил. Хотя был уверен, что где-то рядом тот, кто прочно обосновался в самом центре его сердца. Была ли это интуиция или ему лишь так сильно этого хотелось?              Этот мир не стал исключением. Он бродил по его полям, лесам, городам, селениям. Он зайцем переплывал моря, невидимкой застыв где-нибудь в углу палубы среди в кучу сваленных мешков. Он пытался создать нить магии, которая вела бы его к нему, но все, чего удавалось добиться — это тонкая короткая лента, тут же расплывающаяся маленькими, уплывающими в разные стороны, быстро испаряющимися волокнами. Он разве что не пытался расспрашивать о нем, опасаясь подвергнуть опасности.              Он вспоминал их стычки, вспоминал каждую их встречу. Вновь и вновь вызывал в памяти его образ. Иногда он как будто слышал его язвительный голос, но оглядываясь вокруг, понимал, горько усмехаясь, что это всего лишь плод его воображения. Закрывал глаза и словно вновь переносился туда, где он имел возможность видеть его ежедневно.              Он вспоминал, как полюбил зиму. Только не ту, что была в его родной Англии — серую, мокрую и хмурую. Он полюбил снежную сказку. То был первый же мир, в который он попал, исчезнув из своего, и его шестнадцатая зима в нем. Предыдущие зимы были не то чтобы менее завораживающи, но именно та стала для него особенной.              Он жил в замке. Родился в богатой аристократической семье и учился в одной из самых престижных школ государства. Не в магической, нет. Попав в тот мир, он был неприятно поражен непривычной пустотой в своих магических потоках. Его магия исчезла. Он был неспособен ее творить. Да и едва ли она была в том мире. Лишь единицы обладали ею, и рождалось таких одаренных лишь десять-пятнадцать в году. Они считались вершиной в социальной пирамиде, даже если родились в простой крестьянской семье.              На самом деле, таких миров много. Но не суть. В школу, где он учился, было очень сложно попасть, сколько бы денег у твоей семьи не было. Туда переводили из других учебных учреждений тех, кто считался гением. Но мало кто в ней задерживался надолго. Либо не выдерживали нагрузок, либо их отчисляли из-за неуспеваемости. Тех, кто ее заканчивал, ежегодно можно было пересчитать по пальцам одной руки, и в будущем они становились самыми уважаемыми в той или иной области деятельности людьми Империи. Соответственно, и сама школа завораживала своей красотой и величественностью. Большой белый замок, несравнимый по своему великолепию даже с Хогвартсом, стоял на большой горной долине в сутках конной езды от королевской резиденции. Неподалеку от него расположилось обширное глубокое озеро, а вокруг, на сколько хватало глаз, выступали склоны гор, и в летнее время года они были сплошь покрыты зеленью, кое-где испещренной бело-голубой сеткой водопадов. Зимой же снег, белоснежной пышной шапкой укрывающий это великолепие, сверкал на ярком солнце золотистыми искорками, а лед, хранящий под собой потоки бегущей с гор воды — или застывшей посреди школьного двора — сиял серебристым светом.              Именно такую картину наблюдал он с широкого балкона своих собственных покоев. Задрав нос к небу и ловя ладонями сыпавшиеся на него пушистые хлопья снежинок, путавшиеся и у него в растрепанных волосах, он стоял, опершись спиной о витые белые перила. На его губах играла грустная улыбка. Глядя на него в это мгновение, можно было подумать, будто чувства его ослеплены упоительным волшебством того чудесного момента.              Кто бы так решил, несильно бы ошибся.              В какой-то момент он выпрямил голову, обернувшись лицом к искрящимся белоснежным просторам и смахнув с ресниц снежинки и тяжелые капли. Этот снег так напоминал ему его! Холодный снаружи, но теплый и мягкий, если попытаться разглядеть что-то за его вечной каменной маской. Его легкие парящие движения, его серебристые глаза, так редко загорающиеся какими-либо эмоциями, золотистые искры в его светлых волосах, отливающих так же на ярком свету и спадающих легкими пушистыми прядками. Он прикрыл глаза и усмехнулся — едва заметно, но так невыносимо нежно, таким душевным теплом пропитался воздух вокруг него — и как-то обреченно повел плечами, чуть ниже опуская голову и задумчиво проводя руками по перилам, собирая снег в ладони. Поднес руки, сложенные для горсти, к лицу и дунул.              — Я люблю тебя, Драко Малфой, — это было то, что он до этого боялся четко себе уяснить. Эта фраза, произнесенная тихо его собственным голосом, еще несколько минут эхом звучала у него в ушах.              Он сложил руки перед собой, боком положил на них голову и так простоял пока окончательно не закоченел. Слеза скатилась у него по щеке, взгляд был устремлен в небо.              — Я люблю тебя, — шепотом.                     * * *       Все было бестолку, и он потихоньку перестал искать. Теперь он бродил, лишь наслаждаясь природой, жизнью. Дышал лишь ими, а не поисками. Посчитал, что все решится само собой. Вспоминал всех, кого полюбил за всю свою долгую жизнь. Вспоминал свой родной мир, людей, его. Вспоминал, но уже не пытался высматривать.              Может, сделать это — бросить напрасные поиски — стоило раньше? Может, тогда бы он раньше встретил его? Может, раньше бы увидел до боли знакомого светловолосого парня, заставившего сердце заныть от внезапного счастья? Возможно, он не сейчас, а гораздо раньше невидимкой следовал бы у него по пятам. Он даже пресек возможность, что Драко сумеет обнаружить слежку за собой или почувствовать его взгляд.              А зима здесь чем-то похожа на ту. Он недавно в очередной раз проскользнул с торгового корабля, оказавшись на другом, новом для него континенте. И сразу окунулся в снежную сияющую сказку. Здесь были и белоснежные горы, искрящиеся золотистым, и серебристо-голубой лед, и медленно кружащиеся в завораживающем танце хлопья снега. Он был в восторге, даже забыл снять невидимость. Так и шел, не оставляя следов от добротных зимних сапог, по этим местам, взбирался на белоснежные холмы, скатывался с замерзших гладких водопадов, что так напоминали детские ледяные горки. Только повыше, подлиннее и отвеснее. Взметывал вокруг себя бури блестящих крапинок, даже слепил снеговика. И вдруг набрел на маленькую деревушку. Каково же было его ошеломление, когда он заметил маленькую фигурку, закутанную в теплую деревенскую одежду, ведущую по направлению к полям в поводу пятерку лошадей! Фигуру с по-аристократически прямой спиной и чуть растрепанными светлыми волосами, на солнце сверкающими золотистыми искорками, кое-где перемежаясь серебристыми снежинками. Пока не разрешая себе поверить, он быстрым скользящим шагом, накинув на себя еще пару скрывающих заклятий, отправился вслед за ним. Тот двигался размеренно, плавно, будто танцуя, как двигался всегда, так что скоро ему удалось его перегнать, и впиться нетерпеливым, голодным взглядом в лицо.              Нет, все верно, он не ошибся. Он не мог его не узнать. Это действительно был он — тот, кто надолго завладевал его мыслями каждый день на протяжении всех его жизней. Тот, чья потеря будто оторвала у него кусок души. Тот, чей голос он мог бы выявить из тысячи других. Чей вид для него гораздо привлекательнее огня или воды, тот, кем он мог бы любоваться часами. Чья жизнь для него дороже всего на свете, исключая только его же счастье. Мысли о котором сделали зиму с огромным нетерпением ожидаемым, но до безумия невыносимым временем года. Какие только эмоции не загорелись разом у него в груди. Какие только чувства не бушевали сейчас в его душе. Радость, восторг, легкое удивление, любопытство, желание прямо сейчас наброситься на него, обхватить руками и ногами и больше от себя не отпускать. Надежда, нежность, любовь.              Ему понадобилась вся его выдержка, чтобы действительно тут же не кинуться на него, не воплотить мысли в реальность.              Вдох. Выдох.              Спокойно идем рядом с ним, не пытаемся до него дотронуться. Не пытаемся! Так, от греха подальше отойдем на пару шагов в сторону.              Вдох. Выдох.              Так лучше. С трудом вернув себе утраченное душевное равновесие, он дошел вместе с ним до поваленного дерева у кромки леса. Лошади остались где-то недалеко, позади, на свободном пространстве. Драко присел, предварительно смахнув снег с понравившегося местечка, уставился перед собой, скользя взглядом сквозь пасущийся табун. Он о чем-то размышлял, между бровями у него образовалась небольшая складка. Периодически он закусывал губу, опуская глаза вниз, на узоры, вырисовываемые им у своих ног какой-то подобранной палкой. В такие моменты из его груди вырывался тяжелый вздох.              Гарри наблюдал за ним, почти не шевелясь, не отрывал от него взгляда, все еще немного неверяще рассматривал его. Вдруг он просто окончательно на нем помешался, сойдя с ума, принял желаемое за действительное? А может, это просто сон? Нет-нет. Это все правда. Он обращал внимание на каждую деталь, подмечал что-то новое, что прежде за Драко не наблюдалось. Вот, например, он кончиками пальцев потер лоб с правой стороны. Что-то в этом жесте показалось жутко знакомым, но он все никак не мог вспомнить. Мысль дергала перед ним хвостиком, а как он пробовал ее схватить — так она ускользала. Или вот он слегка прищелкнул два раза пальцами, встряхнувшись, потер кончик носа, поглядев на лошадей и скользнув взглядом вокруг.              Гарри облизнул губы, дыхание стало неровным, в горле образовался комок, который не удается проглотить. Его Драко. Неужели его поиски закончены? Неужели он теперь сможет сделать то, чего не успел сотни лет назад? Он прерывисто вздохнул, и издал нервный смешок, поймав себя на мысли, что испытывает всепоглощающий страх. Он давно так не боялся. Решил, что нужно успокоиться, и насилу сдвинувшись с места, с усилием оторвав себя от Драко, углубился в зимний лес.              Он вспоминал, как несколько раз терял веру. Почти лишался надежды. Вспоминал, как однажды, в одном из миров, нашел артефакт, способный ответить на любой, но один единственный вопрос. Как предпочел спасти человека, заменившего ему отца, своего Наставника. Снова и снова вспоминал ту зиму. Снова и снова прокручивал в голове их далекие встречи. Он потерял счет времени, и в какой-то момент, испугался, не ушел ли он еще. Вернулся, издалека еще с облегчением заметив фигуру, сидящую к нему спиной на том же месте. Гарри прислонился к одному из деревьев и вздохнул, оперся о заросший мягким серебристым мхом ствол затылком, глядя сквозь его раскоряченные ветви, сверкающие золотистым инеем. Близился вечер. Он еще раз вздохнул и снял с себя невидимые магические путы. Оттолкнулся ногой, приняв вертикальное положение, и пошел к Драко, слегка поскрипывая снегом под ногами.                     * * *       Казалось, он его не замечал. Впрочем, так оно и было. Драко слишком задумался. Его интуиция не предупреждала ни о какой опасности, и он мог позволить себе расслабиться. Правда, с расслаблением пришли мысли. Пришло сожаление. Боль. Пришли тоска и томление. Он скучал по одному человеку. Вернее, он скучал по многим, но именно по нему одному больше всего. А еще он злился. Он ненавидел это время года. Он ненавидел рождаться в семье простых людей, селян, заниматься черной работой. Почему он должен этим заниматься, тогда как изначально родился выше всего этого? Однако это для него уже давно стало неприятной, отвратительной, однако неизбежной необходимостью. Он почти свыкся с этим. А вот зима... Зиму он действительно ненавидел. И казалось ему, никогда к ней не привыкнет. Ненавидел ее холод, ненавидел, что необходимо надевать тяжелую объемную одежду, ненавидел, что нельзя устроиться удобно на земле: сразу промокаешь. Ненавидел ее и за то, что у него вечно плохое настроение до тех пор, пока она не станет отступать. Пока не настанет весна, и не прогонит все эти холода, снег, любящий забиваться за шиворот, всю ту озлобленность, что одолевает его зимой, раздражимость, то, что он вечно всем недоволен. А весна ему нравилась. Больше всего. В особенности, из-за ее зеленого цвета травы и листьев, темных — почти черных — почек и смолистой земли.              А еще она символизирует возрождение и перемены. Точно такие же ассоциации у него вызывал Поттер. И пахнет она, как он: легкая горечь зелени, дым первых костров, и черный кофе с шоколадной крошкой в сочетании с теплым пледом и свежестью прохладного утра.              Где же ты, Гарри?              Не то чтобы он об этом никогда не думал. Наоборот, каждый день к нему в голову приходили слова, подобные этим, и очень часто он мысленно — а то и вслух — взывал к нему. Но именно в этот раз, стоило ему произнести их про себя, как за его спиной раздался скрип снега. Он вскочил, обернулся и посмотрел на идущего из леса. И не поверил своим глазам.              Но только слегка округлившиеся глаза, расширенные зрачки, превратившие радужку в тонкий ободок, вздернутые брови да скрещенные на груди руки выдавали его потрясение.              Гарри едва заметно ухмыльнулся, остановившись по другую сторону сваленного дерева, хотя отчаянно хотелось широко улыбнуться — просто потому, что до безумия родной — и сжать его руку в крепком рукопожатии.              — Малфой? — вместо этого негромко произнес он.              Ветер — правда, не очень сильный — подхватил эту короткую фразу, легко унося тихий вопрос в другую сторону. Но Драко все же расслышал. И как много ноток уловил он в нем! Не говоря уж о самом голосе, от которого по телу побежали мурашки размером с коня, еще и столько надежды заключалось в нем, столько нежности, что в сердце пришло тепло, разогревая замерзшее тело. Толика неуверенности, но запредельная твердость. Он задрожал, лихорадочно приоткрыл рот, пытаясь вдохнуть воздух, вставший поперек горла, закрыл его, тихонько выдохнув, и потер лоб.              Вдох. Выдох.              — Давно меня так не называли, Поттер, — он взглянул на собеседника, который после первого же его слова потихоньку расплывался в радостной улыбке.              — Драко! — он перемахнул через бревно, встав в шаге от него.              Малфой несколько секунд почти спокойно смотрел ему в глаза, но в конце концов, взгляд его смягчился и засиял, обнаруживая серебристые крапинки, в уголках рта появилась улыбка, и он принял протянутую ладонь.              — Гарри.              Как-то незаметно они притянулись друг к другу еще ближе, практически не оставляя места между собой. Сцепленные руки опустились. Раз заглянув друг к другу в глаза, они еще долгое время не могли отвести взгляд один от другого. Гарри любовался, как сияющее лицо Драко, обрамленное светлыми сверкающими прядями волос, немного отяжелевшими от влаги, его длинные легкие пальцы, изящные руки гармонировали с окружающей их вдвоем снежной блистающей сказкой. Как Драко — такой, какой он снаружи, и такой, какой он внутри — и зима сливались между собой, образовывая нечто невероятное в мыслях Гарри, чувства и эмоции его били через край. Драко же наслаждался долгожданной встречей. У него только исчезало первоначальное неверие, в эмоциях царил кавардак. И самой его ясной мыслью было скользнувшее понимание, что зима, оказывается, отнюдь не такая, какой он ее видел. Почему он раньше этого не замечал? На этот вопрос ответа он пока не искал. А ответ прост, на самом деле.              Так прошло около четверти часа.              — Тебе... черт, я немного подзабыл английский... больше идет без твоих дурацких круглых очков.              Плечи Поттера сначала нервно затряслись, зубы стали отбивать чечетку он накатившей истерики, а потом он расхохотался. Через мгновение Малфой засмеялся вместе с ним. И по мнению Гарри, Драко следовало бы смеяться чаще, ведь за все годы их учебы в Хогвартсе он ни разу не слышал его искреннего смеха.              А весна уже не за горами. Ее еще неслышно, но постепенно, неторопливо она уже начинает просыпаться. Украдкой уже принимаются еле-еле журчать реки под чуть истончившимся льдом. Скоро появятся первые оттепели.                     * * *       — Так значит, мы оба пришли к одному и тому же выводу, чуть ли не в одно и то же время?              — Выходит, что так, Поттер.              — И оба не решились связаться тогда, когда еще была возможность, — Драко только кивнул головой.              Они сидели рядом, соприкасаясь плечами, наблюдали за лошадьми, за солнцем. Разговаривали они уже около двух часов, сейчас лишь озвучивали выводы. Их фразы были отрывочными. Бывало, проходили минуты между одной и другой.              — А потом оба исчезли из того мира, в один и тот же день. И бывали в одних и тех же мирах.              — Да. Только, знаешь, Малфой, так нечестно! — зеленые глаза весело блеснули. — В каждом мире ты проводил на два месяца дольше, нежели я! — он легонько толкнул его плечом.              — Смирись с этим, Поттер! — хохотнул Драко, толкнув его в ответ. Завязалась потасовка, в итоге которой они оба чуть не оказались в сугробе. Их счастливый смех и едкие фразочки еще долго эхом гуляли среди гор.              — Поттер?              — М?              — Ты когда-нибудь умирал?              — Нет. Никогда. Только исчезал, перемещаясь из одного мира в другой.              — Значит, тоже не знаешь, что будет, если тебя кто-нибудь убьет... — задумчиво пробормотал он, потирая лоб. Гарри наморщил лоб, снова пытаясь вспомнить, что же в этом жесте кажется ему знакомым. Не получалось.              — Слушай, Малфой.              — Да, Поттер?              — Что за жест такой? Никак не могу понять, что же в нем такого... — Драко хмыкнул.              — К твоему сведению, это у меня от тебя. Ты им пользовался, когда еще являлся счастливым обладателем шрама в виде молнии, — кривая ухмылка играла на его губах. Только глаза светились задорным блеском, играя серебристыми искорками.              — О, — Гарри отвел взгляд. — А я и забыл. Надо же...              Солнце клонилось к горизонту.              — Поттер?              — М?              — Меня ждут в деревне, — Гарри внимательно на него посмотрел.              — Ты этого хочешь? Хочешь вернуться к семье?              — Не то чтобы, — Драко смотрел вдаль. — Я там вроде как изгой.              — Знакомая ситуация, — качнул головой Поттер. — Так что же, зачем живешь с ними?              — А у меня есть выбор? Это хорошо, когда деньги есть — можешь жить самостоятельно. А где я их тут получу, родившись в такой-то семье?              — У меня дом есть. Что? — отреагировал он на удивление, отобразившееся на лице собеседника — Ты думаешь, я сплю на улице?              Его осмотрели с ног до головы, задержавшись на приличной дорогой одежде, и покачали головой.              — Предлагаешь мне сбежать отсюда с тобой?              В ответ он получил лишь кивок, а в глазах Поттера светился огонек ожидания. Он действительно хотел, чтобы Драко сбежал с ним. Малфой молчал еще несколько минут, снова вырисовывая что-то на снегу.              — Хорошо, я согласен, — он криво усмехнулся, но Гарри почти чувствовал легкие волны радости, исходившие от него. — Мне надо только отвести лошадей.              — Тогда, пошли, — Гарри поднялся с места. Драко кивнул и последовал его примеру.              Через полчаса они снова стояли на том же самом месте.              — Ну и далеко твой дом, Поттер?              Гарри лишь взглянул на него, не отвечая.              — Готов, Малфой? — он схватил его за плечо.              — Готов к чему?              — К этому, — и они исчезли в головокружительной воронке.              — Ты можешь использовать магию, Поттер?! — первым делом спросил Драко, оказавшись на месте, но даже не взглянув вокруг.              Гарри долго рассматривал его изучающим взглядом, выдохнул, печально покачав головой и взлохматив волосы.              — Давай так. Ты сейчас идешь в душ, найдешь его на втором этаже с этой стороны, — кивнул он в сторону одной из лестниц по бокам от них, ведущих наверх. — Полотенце там есть, я принесу кое-что из вещей. Потом ты спустишься обратно сюда, и мы спокойно поговорим, — и не дожидаясь ответа, Поттер отправился наверх по другому пути, повесив свое пальто на вешалку, стоявшую рядом с ними, и оставив там же снятые сапоги.              Драко долго смотрел ему вслед, но все же решил последовать совету. Для начала он осмотрелся. Помещение, что не удивительно, оказалось гостиной. Шоколадно-коричневые стены, светлые — цвета кофе с молоком — доски пола, зеркальный потолок, два болотно-зеленых объемных дивана, три кресла цвета золота и несколько десятков разных по размеру белоснежных подушек, — вязанных или из того же материала, что и мягкая мебель в этой комнате, — разбросанных тут и там. Среди одного из диванов и кресел, стоящих в центре гостиной, затесался торшер с белым абажуром. Еще один такой же, только под цвет кресел, стоял в некотором отдалении, у дивана, близко придвинутого к горящему камину. На каминной полке лежали две книги, похожие на альбомы, а из одной из них небрежно торчали во все стороны какие-то листы. Валялись угольные карандаши и несколько бумажных свитков. На диване — еще один свиток, в кучу был свален ярко-алый плед, а по периметру потолка светили маленькие круглые лампочки.              Уютно. Очень, он бы даже сказал. Впрочем, Драко поспешил поторопиться: во-первых, с нетерпением ждал разговора, а во-вторых... Ну очень хотелось принять душ, отвечающий всем его требованиям о благах цивилизации.                     * * *       Когда он спустился обратно вниз, его уже ждали. Два кресла переехали к камину. Поттер сидел в одном из них, — слева от другого — закинув ногу на ногу, красноватые блики играли на его расслабленном лице, в волосах и на босых ногах. Драко им невольно залюбовался, поэтому не скоро заметил, что его с интересом и явным голодом во взгляде рассматривают в ответ. Впрочем, он и сам признавал, что в классических — по меркам их родного мира — синих брюках и в светло-серой рубашке с длинным рукавом выглядел блестяще. И не то чтобы этот голод не находил отклика в его душе. Но в данный момент на первом плане для него был другой вопрос.              — Вино, коньяк, виски, Малфой? — первым нарушил затянувшееся молчание Поттер неожиданно хриплым голосом, отвернувшись обратно к огню.              — Коньяк, — ответил парень, присаживаясь в соседнее кресло.              Поттер кивнул головой, встал и куда-то вышел. И Драко не мог не отметить, как эффектно он смотрелся в черных брюках и полурасстегнутой бордовой рубашке. Он тяжело сглотнул, призывая к порядку шевельнувшееся воображение. Вернулся Гарри уже с двумя бутылками, коньячными бокалами и коробкой шоколадных конфет, тут же устроившейся на из ниоткуда взявшемся журнальном столике из красного дерева.              — Я смотрю, Поттер, ты решил сразу не мелочиться?              — Грех не выпить в такой день, Малфой, — уголками губ улыбнулся он в ответ, задорно сверкнув глазами, открывая бутылку и садясь обратно.              — Скорее, ночь уже, — преувеличенно внимательно, приподнимая брови, взглянул Драко в незакрытое болотно-зелеными пышными шторами большое окно, принимая протянутый бокал.              Повисло молчание. Поттер о чем-то раздумывал. Драко блаженно перекатывал на языке бесподобный букет и терпеливо ждал. Только наполнив бокалы во второй раз, Гарри наконец заговорил, попутно вынимая из рукава свирель. Что-то промелькнуло в голове у Малфоя, но он решил сосредоточиться на другом.              — Я раньше тоже испытывал эту давящую невыносимую пустоту там, где когда-то катались волны, бегали искры, звенели при напряжении. Ты не хуже меня знаешь, что это такое. Собственно, я только пару миров назад избавился от нее. Честно говоря, не знаю, как тебе объяснить. Я просто вспомнил кое-что далекое-далекое. Из моего детства, — он поболтал бокалом, ненадолго замолчав. — Видишь ли, миф о том, что Мальчик-который-выжил рос в любящей, боготворящей и балующей его семье был от начала и до конца для меня смехотворным. Для своих родственников я был уродом, годным лишь на то, чтобы им прислуживать, пахать на них. Меня это не устраивало, но положение мое было абсолютно не выгодным, для всех соседей я был малолетним преступником, рожденным от проститутки и беспробудного пьяницы. Семейство Дурслей в их глазах было образцом доброты по отношению ко мне, такому плохому и неблагодарному. Но не суть. Сейчас это уже неважно и, наверное, мелочно помнить об этом.              Он снова замолк, отпивая немного коньяка. Драко в это время почувствовал укол совести и сожаления, ведь он тоже думал, что домашняя жизнь Героя сладка и приятна, несколько раз даже высказывал свое к этому отношение.              — Ладно, — Гарри продолжил. — Было у меня одно любимое место. В парке мне однажды приглянулось одно старое дерево, и я любил сидеть на одной из веток. Залезал максимально высоко и мог так просидеть несколько часов. В один день я слишком задумался, кажется, даже задремал, и, когда вылез на открытое пространство, было уже очень поздно, а неподалеку пролегала железная дорога. Как раз приехал поезд. Меня уже и так ожидало наказание, так что, не выдержав, поддавшись любопытству, подошел поближе. Не знаю, что во мне так привлекло одного из вышедших подышать свежим воздухом, но он, сделав мне знак подождать, скрылся в вагоне. Не знаю я и, что меня заставило его послушаться, но потом я ни разу не пожалел о своем легкомыслии.              — А ведь я тогда, — он хмыкнул, — не ожидал добра по отношению ко мне ни от кого, так что то, что с места до его возвращения я так и не сдвинулся, для меня самого явилось неожиданным. А он подарил мне свирель из ивы, немного показал, как на ней играть. Это была первая и единственная для меня до самого одиннадцатилетия собственная вещь. Правда, до моего дня рождения она не дожила. Была сломана кузеном незадолго до письма из Хогвартса. Но она была для меня родной, была моей детской игрушкой, которую от родственников я, естественно, прятал. Я любил, действительно любил на ней играть. Получалась очень красивая музыка.              Он добавил себе и Драко еще коньяка.              — Недавно я о ней вспомнил. Что-то захотелось мне снова подержать ее в руках, снова сыграть на ней. Такого желания, честно говоря, не возникало еще со времен Хогвартса, а тут... захотелось. А она взяла и появилась. Не та, правда. Из другого материала. Но все же именно свирель. А вместе с ней вернулась и магия. Самое смешное, что всегда работает только волшебство на основе магических выбросов у детей. Только контролируемых. Без использования заклинаний, просто, что хочу, то и делается. Легче творить волшебство, конечно, если на ней играть, но можно и так. Только обязательно держать ее при себе, она должна касаться кожи, иначе не получается. А вот заклинания нашего мира или, например, предыдущего, здесь не работают. Законы магии разные, как я полагаю. И да, с новым рождением она не появляется сразу — лишь по прошествии нескольких лет. Но пустоты я больше не испытывал.              — Как-то так, — закончил он после небольшой паузы. — И я не знаю, как помочь тебе. У тебя свой предмет.              — К сожалению, это не палочка, — пробормотал задумчивый Драко, смотря в бокал и слегка болтая его круговыми движениями.              — Палочки я тоже пробовал, — ностальгически протянул Поттер, — и перстни и другие проводники каждого мира.              Малфой кивнул, все так же задумчивый. Молча, они выпили еще по два бокала. Гарри смотрел в огонь.              — Поттер?              — М?              — Это ведь бузина? — кивнул он на свирель.              — Ага. Полагаю, свирель — лишь принятая форма. Бузинная палочка ведь признала меня своим хозяином. Скорее всего, это она и есть, только несколько видоизменилась.              — И еще один вопрос. Ты случайно не Хромой Гусопас?              Гарри расхохотался.              — Что ж, отрицать не буду, — он резко погрустнел.              Драко с полминуты изучающе рассматривал его, в конце концов, устало откинув голову на спинку кресла.              — Ты скучаешь по ней, — он сказал это утвердительно, не сомневался ни секунды, в голосе звучали боль и тоска.              — Скучаю, — с той же болью ответил парень.              — И все равно продолжаешь привязываться. И не страшно?              — Страшно, — он тяжело сглотнул, встал, отставив свой пустой бокал, прислонился спиной к каминной полке, скрестив на груди руки, слегка отвернув голову в другую сторону от Драко и поджав губы.              — Почему?! — Драко со стуком поставил свой бокал на столик. Эмоции захлестнулись через край, вдруг проснулась ярость. Слишком долго он держал все в себе. Слишком долго он был один. Слишком долго он боялся. Сейчас он почти кричал. Боль и отчаяние читались в каждой черточке его лица, виднелись в напрягшемся теле, слышались в охрипшем от комка в горле голосе. — Какой смысл в том, чтобы привязываться к тем, кого все равно скоро потеряешь, и потом станет только мучительнее?              — Это того стоит, — напряженно передернул плечами Гарри. — Радость встреч, совместные игры, разговоры, прогулки, учеба. Счастливые улыбки, смех, подарки, — голос его вдруг пропал, заставляя сглотнуть и облизнуть губы. — Даже ссоры и недопонимания. Все это, все эти эмоции делают нашу жизнь жизнью, а не существованием. Делают нас счастливее, даже несмотря на последующие муки, желания увидеть снова и горькие осознавания, что этого не произойдет никогда. Это все равно всего этого стоит.              — Даже если ты вынужден наблюдать как того, кого ты знал еще маленьким ребенком, кого ты полюбил, как младшего брата, может быть, даже как сына, с которым вас так многое связывало, казнят при толпе народа? А ты ничего не можешь сделать... — прошептал Малфой, обхватив себя руками и отворачивая голову.              Тема была слишком болезненна для обоих.              — Даже если тебе самому, своими собственными руками, приходится убить его. Медленно, ритуальным ножом, — сдавленно, сжав зубы от боли, прошептал в ответ Поттер.              И гнев Драко также внезапно, как и родился, схлынул. Осталась разбуженная боль. Которую они только что разделили на двоих. Он рывком встал с кресла, вплотную приблизился к Гарри, сжал его запястье. Тот повернул к нему голову, уставившись в глаза. Шли минуты, оба потихоньку приходили в себя, боль возвращалась в самые уголки сердца, черты лица расслаблялись, взгляды смягчались. Гарри опустил дрожащие руки, чувствуя, как внизу живота все скручивается в тугой узел, пальцами свободной руки нежно провел по щеке Драко — обоих будто пронзили тысячи невидимых иголок. И резко притянул того за шею, впиваясь в его губы требовательным поцелуем. Тела обоих содрогнулись. Это походило на мощный порыв ветра, снесший крепкую дверь с петель, побросав с нее все замки мучительного ожидания и многие века сдерживаемого желания.              — Я безумно скучал по тебе, Драко, — выдохнул он ему в губы, проводя руками по спине.              — Я тоже, Гарри, — почти не прерывая поцелуя и вытаскивая абсолютно лишнюю сейчас рубашку из его брюк. — Где у тебя тут спальня?              А еще это было похоже на то, как трогается лед, после долгой зимы, как он трескается. Как приходит весна.                     * * *       Через десять лет они исчезнут из этого мира, окажутся в следующем. Они снова будут в разных странах, на разных материках. Как и в большинстве случаев, они попадут в разные уголки мира. Он же станет тем, кто подарит Драко вернувшуюся магию. Потом будет еще один мир, потом еще один, и еще... Кто знает, когда это закончится. Быть может, никогда, лишь с катастрофой, которая уничтожит все миры в пространстве времени и воображения. Быть может, их когда-нибудь убьют, если это вообще возможно. Это пока неизвестно. Известно лишь одно: больше наши герои друг друга не потеряют, больше не будет той горечи, что сопровождала их несколько веков до их долгожданной встречи. Между ними образовалась связь, теперь они чувствуют один другого, чувствуют, на каком расстоянии друг от друга находятся, в каком направлении. Они все также спорят, ссорятся, язвят, злятся. Могут неделями не разговаривать друг с другом, при каждой встрече, — что происходит часто, ведь живут они вместе — отворачиваясь с деланно гордым и оскорбленным видом, затевать бурные выяснения отношений или взаимный разбор всех недостатков другого. Куда без этого? В их отношениях это присутствовало всегда и оба этим даже наслаждались. Зато после таких ссор происходит бурное примирение, во время которого каждый наглядно и очень убедительно показывает, как скучал без другого, как любит его, как не хочет его терять. Однако не будем лезть так далеко в их отношения. Это ведь их личная жизнь, не так ли? Главное, они вместе, и собираются провести так всю свою жизнь, какой бы длинной она ни была.