Улыбайся, Наташа!

      «Улыбайся, Наташа, улыбка — одно из оружий женщины» — твердили ей так часто, что вколотили мысль в подсознание. Каждый раз она выхватывает ее из глубин своего «я» неосознанно, скрюченными от боли пальцами, заталкивая в рвущуюся от отчаяния душу.       Когда под лопатками холод медицинского стола, а из маски льется сладкий запах хлороформа, оседающий на лице липкой паутиной. Над ней нависает анестезиолог с непроницаемым выражением на старой, испещренной морщинами, физиономии, а где-то сбоку хирург готовит инструменты. — Как Вы себя чувствуете, Романова? — сухой голос, кажущийся наждачной бумагой, лезет в уши, сдирая перепонки в кровь. «Улыбайся, Наташа» — напоминает она себе. Даже за пять минут до того, как ты выключишься от газа, а твое будущее навсегда лишат смысла.       Когда за ней гонится легенда, в ночных кошмарах являющаяся каждому разведчику, а ее объект — в кои века не на ликвидацию — невероятно неуклюж и медлителен. В каждом темном углу мерещится смерть, каждый шорох кажется скрипом подошв под полу, а в чертовом доме слишком мало комнат, чтобы спрятаться. И позади только тупики. — Вы же меня спасете? — трясущийся голос, надежда в нем, которую она так не любит. Давать кому-то надежду в ее мире — самая большая ложь. «Улыбайся, Наташа» — напоминает она себе. Даже за пять минут до того, как пуля, пущенная рукой Зимнего Солдата, прошьет её левый бок взрывом боли, а глаза пресс-атташе закроются навечно.       Когда вокруг темные улочки Будапешта, оглашаемые воем сирен и выстрелами, у нее «на хвосте» висит местная полиция и наемники, а в лоб смотрит наконечник стрелы. Когда у нее есть силы только на то, чтобы схаркивать кровь на трясущиеся ладони, а правое легкое грозит вот-вот стать «жертвой» сломанного ребра. — И что мне с тобой делать? — спрашивает Соколиный Глаз, будто бы сомневаясь в приказах, которые ему отдают. «Улыбайся, Наташа» — напоминает она себе. Сейчас твоя жизнь не в твоих руках, так улыбайся, черт возьми, как можно более правдоподобно. У тебя пять минут на то, чтобы усилить его сомнения.       Когда её посылают в пасть зверю, способному перемолоть ее мозги в кровавое месиво одними своими словами, а выбора просто нет, потому что где-то там попал в беду человек, однажды спасший ей жизнь. Когда приходится противостоять в хитрости самому богу лжи и коварства. Каждое слово — удар в болевую точку где-то внутри, выворачивающий, выкручивающий. Пожар в больнице, дочь Дрейкова — он хлещет ее по щекам ее же грехами. — Это любовь, агент Романофф? — спрашивает он, насмехаясь. «Улыбайся, Наташа» — в который уже раз. Затолкай обратно все дерьмо, что лезет наружу, запрячь под замок, как делаешь уже почти два десятка лет, и оставь там гнить, разлагая тебя изнутри. Но не дай ему понять, что он победил.       Когда она входит в дом человека, которого любит уже многие годы, и обнимает его детей, проводит ласковой рукой по выпирающему животу его жены, внутри которого ребенок, уже носящий ее имя. А вечером вспоминает, как слушала его пьяное признание в затрапезном баре в Бруклине, мерно попивая придирчиво выбранное дорогое красное.  — Как так получилось — не знаю. Я просто привык к этому прикрытию, к семье. И Лора сказала — да, — Бартон почти растекся по столу бесформенной кучей, он счастливый до колик в животе, изливает ей душу. «Улыбайся, Наташа» — повторяет она себе. Потому что так нужно. У тебя нет шанса, так не отбирай его у других. Пусть строит семью, пусть заводит детей… Пусть… Но через пять минут она уйдет, хлопнув его по плечу, бросив «Молодец, товарищ», а дома будет долго пить водку, жгущую горло не хуже кислоты, и крыть матом треклятую Красную комнату.       Когда мир вокруг нее рушится. Когда враг — это друг, а доверие зыбко просыпается сквозь пальцы, сжатые в кулак. Когда нужно сражаться с теми, кого знаешь, любишь, кому веришь. Когда «двойная дрянь» — все, что ты можешь получить от того, на чью сторону встала. Когда… когда…       «Улыбайся, Наташа». Ей кажется, что даже подыхая, в свои последние мгновения, она не сможет содрать эту улыбку со своего лица.       Ведь главное, чему ее научили в Красной комнате — улыбаться так, чтобы верили все. Кроме нее самой.