Со вкусом пирожника, пожалуйста!

Он месит тесто, сильно сжимая его, то запуская пальцы, то толкая ребром ладони, мышцы предплечий ходят под кожей, руки поблёскивают от масла. Когда под конец он слегка его отбивает, пошлёпывает, я понимаю, что эти звуки странно отдаются в моём животе — и думаю я совсем не о тесте. — Хорошо получается, — говорю я, чтобы как-то оправдать свой пристальный взгляд. — Очень ловко. — Спасибо. Это моя работа… Потоньше, пожалуйста. Передо мной разделочная доска с зеленоватыми персиками, которые нарезаны кое-как, но пирожник тактичен — а ещё он предлагает помочь. — Я покажу. Просто нужно держать лезвие под углом, — пекарь накрывает сверху мою ладонь, и моих пальцев почти не видно. Такой тёплый. Как мякоть свежеиспечённого хлеба, парное молоко с лёгким дымком, бутылка вина, стоявшая днём на солнце. Он аккуратно надавливает, отрезая от персика полупрозрачные доли, а я почти не дышу. — Хорошо? — спрашивает он, имея в виду, поняла ли я. — Хорошо, — а я имею в виду совершенно другое. Он отходит, ослепительно улыбнувшись, и мне хочется схватить его за полотенце, висящее на плече. Схватить оба конца, перебросить через широкую шею и притянуть вниз — к себе, носом к носу, губами к губам, выдохом к вдоху. И почувствовать, наконец, как могут любить двухметровые дети. Но я склоняюсь над персиками и стараюсь всё сделать правильно. Это мой первый пирог и первый подобный парень. На руке блестит масло — след от его ладони. Я втираю его в кожу, когда пирожник уходит к духовке. — Я живу наверху, — вдруг говорит он, засовывая пирог поглубже, гремя противнем, — мне нужно покормить пса. Подождёшь? — Конечно. И я не успеваю закончить, как он исправляется: — О, или поднимешься? Что это — приглашение? Предложение? — Разве пирог не пригорит? Пирожник хмурится, потому что не замышляет ничего плохого. Такого, о чём думают многие парни, зовя к себе. — Да мне только наполнить миску… — оправдывается он, словно заподозрив, что ситуация кажется мне двусмысленной. — Ничего страшного, если тебе не интересно. Тогда подожди меня тут. Я быстро. Не знаю, почему, но я ему так искренно верю, а может, на меня влияет скулеж пса, расслышавшего шаги, однако я иду следом, как только фигура пирожника исчезает за лестничным поворотом. И вот — я вижу раскрытую дверь, ретривера, прыгающего от радости, и эту ослепительную детскую улыбку, с которой пирожник очень часто смотрит на мир. Он удивляется: — Я и не слышал, что ты идёшь! — Извини. Он приветливо распахивает дверь шире и жестом приглашает войти. — Это Дигби всё разбросал, — стесняется тут же пекарь и начинает подбирать с пола подушки. — Он не любит, когда его запирают. Я аккуратно протягиваю псу руку, чтобы тот её обнюхал, и Дигби без особых раздумий облизывает её, а затем подставляет под ласку пушистые уши. — Зачем ты его запираешь? — Он мешает посетителям, — пожимает плечами пекарь и снова как-то тушуется, сложив на груди здоровенные руки, — да и на кухне его быть не должно. — Жаль. — Немного… но я обязательно поднимаюсь к нему в течение дня. Кажется, эта тема себя исчерпала, потому что пирожник предлагает мне располагаться, а сам уходит за мисками. Пока я осматриваю скромную обстановку, выцветшие фотографии в рамках, полку с книгами, он успевает накормить Дигби и найти в закромах вино. — Вообще-то я не пью, это мне подарили, — комментирует он, когда показывает запылившуюся бутылку. — Даже не знаю, хорошее ли. Он уже опускает руку, как вдруг снова выбрасывает её: — О, а ты пьёшь? — чуть ли не испуганно спрашивает он, округлив глаза. Вот неуклюжий! Хочется засмеяться. — Пью. На свиданиях. Собственно, вот и способ узнать, что это — кулинарный вечер или всё же — другое. Я ловлю его, а он, кажется, понимает, но на этот раз ведёт себя уверенней и свободней: — Тогда идём вниз, — предлагает он, — все бокалы там. И запирает бедного Дигби в квартире. Значит, свидание. Хорошо.