Феникс и журавль

— Я не знаю, что стоит добавить ко всему сказанному. Но должен отметить, что убийца стал действовать хладнокровнее, он больше не испещряет тела жертв многочисленными кровавыми порезами. Просто несколько точных ударов. И теперь можно точно говорить, что мы имеем дело с организованным несоциальным типом серийного убийцы*. И мы не можем сказать, плохо это или хорошо, но возможно, он собрался сойти с этой дорожки. Полиция надеется на это, но это не значит, что мы прекратим поиски, — офицер отвернулся от камер и усталым взглядом проводил медиков, уносящих очередное тело.

***

Погода определенно соответствовала понятию брюнета о том, когда стоит выбраться на свежий воздух и отгородиться от посторонних мыслей. В такие минуты, когда солнце ярко светило над головами, лишь изредка перекрываясь перистыми белыми облаками, а холодный ветер долетал с прозрачной поверхности озера, находящегося в нескольких километрах от соснового леса, хотелось просто пройтись между величественными деревьями, вдыхая хвойный запах и кидать шишки в притаившихся белок. В те минуты, когда на кареглазого накатывала какая-то странная тоска, он сразу же хватал синий плед и быстрым шагом направлялся на свою любимую опушку в лес. В те минуты, когда Лайтвуд впадал в апатию, он отключал телефон, засовывая его в задний карман джинс и, напевая незатейливые мелодии, пробирался через поваленные деревья, смахивая со своего пути всяких насекомых. В такие минуты, когда Алек Лайтвуд был один, вынужден был оставаться один, он старался еще больше отгородиться от внешнего мира, не позволяя ему увидеть его слабости. И погода сегодня явно соответствовала тому, чтобы сделать очередную вылазку после того, как Алек пришел из университета — третий курс — со слашем в волосах и на любимой черной майке. Но это был так не ново, так уже глупо, предсказуемо, ожидаемо и с этим уже совершенно не хотелось бороться, что Алеку становилось тошно от самого себя, но поделать он с этим ничего не мог. Именно в такие моменты он готов был предаться размышлениям, прислонившись к широкой сосне, где даже умудрился выцарапать свои инициалы. Но сегодня абсолютно точно что-то пошло не так. Начиная от того, что перед входом в лес Лайтвуд умудрился подвернуть ногу и минут пять не мог заставить себя пойти в лес, а горел желанием развернуться и уйти, и, заканчивая чувством того, что за тобой кто-то наблюдает. К слову, это чувство не покидало брюнета уже где-то месяц. И от этого становилось только хуже. Хотя, возможно, он был слишком пессимист в последние дни. Но, так или иначе, кто-то определенно точно (нет) преследовал его уже месяц, и, как бы Лайтвуд не мечтал о тайном поклоннике, мысли были не самыми радужными.

***

— Я знаю, что ты здесь, кто бы ты ни был, — от волнения, даже толики страха, голос стал на несколько октав выше и прозвучал немного забавно. — Просто выйди и покажись мне, иначе я посчитаю тебя маньяком, — это сказано в шутку, чтобы как-то разрядить обстановку, но… — Тогда мне определенно не стоит выходить, — прозвучал сзади приятный голос, но, обернувшись, парень не заметил никого за сплошной стеной деревьев. — Тем более отсюда открывается потрясающий вид на твою зад… на тебя, — голос хмыкнул, но вряд ли до Алека дошел смысл последней фразы (тоже нет). Лайтвуд никогда не был глупым мальчиком, и связать свою теорию с первым предложением преследователя не составило и труда. — По твоим расширившимся зрачкам могу сделать вывод, что ты действительно умный мальчик, заслуживающий более почтительного уважения к своей персоне, нежели тебе предоставляется на данный момент, — шорох и хруст веток сзади заставил Алека выпустить воздух из легких и не позволять ему проникать обратно. Это все слишком… Неправильно. Неожиданно. Пугающе. Это все слишком страшно и глупо, чтобы быть правдой. — Кто ты? — голос на удивление прозвучал ровно, хоть и достаточно высоко, выдавая парня с головой. — Я знаю тебя? — Ты же умный мальчик, Александр, — голос с хрипотцой и легкой насмешкой прозвучал слишком близко, непозволительно близко. — Ты уже прекрасно понял кто я, но если нет, то я могу сказать, что я тот, кто составляет головную боль полиции этого штата уже несколько месяцев. И тот человек, который в последнее время очень увлекся изучением Белладонны и Стрихнина, могу угостить, не хочешь? — и Лайтвуд прекрасно знал, что это такое, поэтому тело прошибло мелкой дрожью, когда ему так спокойно предложили один из способов мучительной смерти. — Что… Что тебе нужно от… от меня? — и как бы он не пытался вернуть себе способность мыслить и говорить без заикания, ничего не получалось. Единственное, что Алек сейчас мог, это чувствовать чужое дыхание на своей шее и железные тиски страха, сковавшие сердце. — Ты же… Ты не трогаешь таких, как… — Как ты? Я такой же, как ты, малыш, и возможно, ради тебя я изменю своим принципам, — насмешка в красивом голосе и ощущение чего-то острого в районе желудка: остро-заточенный нож с красной, в черные завитки, рукоятью невесомо вырисовывал узоры на животе парня. — Как думаешь, насколько твоя кровь красная? И никогда прежде в своей жизни Алек не делал таких глупых вещей, как вырываться из объятий человека, касающихся тебя ножом. И, вероятно, именно поэтому он никогда до этого не напарывался на нож, как сейчас, когда приглушенный стон сорвался с его губ, а сам он, игнорируя боль в подвернутой ноге, и прикрывая рану, показывающую насколько красна его кровь, пытался спаси свою жизнь. — Эй, подожди! Ну, Александр, я не сделаю тебе плохо… Очень плохо, — насмешка с хрипотцой прозвучали ближе, чем должны были, но бегать, когда на животе кривая дыра, ноги подгибаются от страха, а сердце перестает стучать от ужаса слишком тяжело. И он не смог. Этих «не смог» было слишком много, когда парень запнулся о торчащий на поверхности корень, грузной кучей падая на землю. Не смог дождаться двадцатитрехлетия. Не смог познать, что такое любить и быть любимым парнем. Не смог пожить. Не смог действительно пожить. Зато смог остановиться и прекратить уползать от надвигающегося на него парня… Убийцы. Но не смог сдержать крика, когда нож вошел в районе малой бедренной кости почти по самую рукоять. Не смог сдержать болезненного стона, когда горячая и загорелая ладонь надавила на толстовку в том месте, где она полностью пропиталась кровью. Не смог сдержать просящего взгляда, когда нож провел по щеке, оставляя за собой тонкие струйки крови, и когда этот же нож перешел на грудь, разрывая толстовку и оставляя глубокие порезы на бледной коже. — О нет, хороший мой, я не отпущу тебя, какие глазки бы ты не делал, — парень напротив улыбнулся по ложному доброй улыбкой, проводя кончиком пальца по нижней губе Лайтвуда. — Я не прошу отпустить меня, — на вопросительный взгляд, Алек смог выдавить из себя улыбку, отдергиваясь от руки, касающейся лица. — Я прошу закончить с начатым поскорее, иначе я сам проткну себя этим ножиком, чтобы облегчить нам обоим жизнь, ну или же смерть, — кривовато ухмыльнулся, на задворках сознания гордясь тем, что последние минуты жизни встретил с высоко поднятой головой. — Ты завершение моей карьеры, сладкий, и я не стану сейчас этого делать, — теплое дыхание на губах и жгучая боль в голове, были последними, что уловило ускользающее сознание. А после только темнота и агония.

***

— Алек! Ал! Хэй, давай, проснись, родной! — легкие удары по щекам и темные глаза в страхе распахиваются, а тело подрывается на постели, стремясь к родным объятиям. — Ну, что случилось такое? — заботливый голос, старающийся успокоить, и нежная улыбка на лице. — Плохой сон. Господи, Магнус, мне было так страшно, — выдохнул парень, прижимаясь к своему любимому человеку. — Я… Это было так реально… — И что же ты видел? — Бейн говорит шепотом, чтобы не напугать еще больше чудо, дрожащего в его руках. — Кто-то…. Я не видел его лица, я не помню его, но этот человек… Тот парень пытался убить меня. И его нож… — голос Алека сорвался, превращаясь в бессвязное бормотание. — Было так больно. Так страшно. Магнус…. — Успокойся, милый, это всего лишь сон. Я рядом и ты знаешь, что я смогу защитить тебя от кого бы то ни было, — стоило Лайтвуду успокоиться и закрыть глаза, Магнус громко выдохнул, — кроме себя самого. Я так люблю тебя.

***

А коллекция ножей Магнуса покоилась в пыльном стеллаже в старой квартире, куда он заглядывал лишь изредка. И только его любимый нож с красной, в черные узоры, рукоятью, лежал в отдельном месте, чтобы не проливать больше кровь. А в медицинской карточке Александра Лайтвуда числилось, отчасти как приговор «Частичная потеря памяти на почве нервного срыва». А на следующей странице можно было найти «Многочисленная потеря крови. Операция прошла успешно». Только вот он сам думает, что попал в автомобильную аварию, в то время как память начинает восстанавливаться.