Несчастные влюбленные

      Они играют на Луговине. Темноволосая девочка догоняет, а белокурый мальчик убегает от нее. Салки — одна из их любимых игр. Хорошо, что мои дети никогда не узнают о других Играх. Играх, которые унесли столько жизней невинных детей.       Помню, когда папа был еще жив, мы играли здесь вместе с сестрой: в догонялки, прятки, жмурки. Луговина была ее любимым местом. Даже после смерти папы она часто приходила сюда. Могла сидеть здесь часами и наслаждаться природой. Природа здесь и вправду удивительная. По весне всё поле усеивается одуванчиками. Становится настолько желтым, что можно сказать: «Неуклюжий художник пришел и опрокинул желтую краску на Луговину». Однажды эти самые одуванчики спасли нам жизнь: мы ели одуванчиковый суп с хлебом, который дал нам Пит.       Пит вообще очень многое сделал для моей семьи. Я благодарна ему, как никому другому. Благодаря ему и сестре я знаю, что такое любовь.       Белокурый мальчишка спотыкается и падает, тем самым темноволосая девочка его догоняет.       — Ребят, будьте осторожней! — кричу я.       — Хорошо, мам, — отвечают мне хором.       Они столько дел делают вместе. Иногда мне кажется, разлучить их невозможно. Многие братья и сестры ссорятся, а мои дети нет. Словно они давно переросли свой возраст. Возраст драк и споров. Мои двойняшки всегда поддерживают друг друга и никому не дают в обиду. Зачастую я не вижу в них четырехлетних детей, складывается впечатление, что я разговариваю со взрослыми людьми.       Вижу, как издалека к нам приближается темноволосый мужчина. С годами он не сильно изменился. Всё такой же высокий, стройный, со спортивным телосложением. Сейчас он живет во Втором Дистрикте, работает военным. Во втором у него есть жена и ребенок, но он все равно приезжает сюда каждый год.       — Привет, Гейл.       — Здравствуй, Прим, — говорит он, и мы обнимаемся. — А ты всё не меняешься. Всё такая же тринадцатилетняя девчонка, какой я тебя помню.       — Ну всё. Хватит мне льстить. Сам-то. Тебе давно уже за тридцать, а восемнадцатилетним парням не уступаешь.       Какое-то мгновение мы молчим, словно нам нечего сказать. Слушаем пение птиц, дуновение ветра и смех бегающих по Луговине детей.       — Она любила это время года, — говорит он, не называя имен.       — Я знаю, — поддерживаю разговор спустя время.       — Уже пятнадцать лет прошло…       Пятнадцать. Ровно столько лет нет моей сестры. Ровно столько лет назад она погибла. Погибла на арене Голодных игр. И каждый год, в этот самый день, я прихожу сюда и провожу здесь день. Каждый раз ко мне присоединяется Гейл, и наш разговор снова и снова не клеится.       День уже близится к закату, солнце начинает уходить за горизонт.       — Мам, пора домой. Нужно ужинать, — обращается ко мне Пит.       — Да, мамочка. Я проголодалась.       Всё верно. Я назвала своих детей Пит и Китнисс. Так, как звали мою сестру и человека, который был ей дорог.       — Ах, вы проголодались, — говорю и начинаю щекотать детей.       — Ну, мам. Мам, — визжат дети, — нас же папа ждет.       — Ну, раз папа, то нам стоит пойти домой. Гейл, ты пойдешь к нам на ужин?       — Да, конечно.       Идем по дороге, проходим Шлак, мой старый дом, старый дом Гейла. Дома Гейла давно нет, его снесли и построили большой двухэтажный дом, где живет семья, переехавшая из Третьего. Все дома в Шлаке снесли, а на месте них выстроили другие большие удобные дома, где живут счастливые семьи. Единственным напоминанием, что здесь был Шлак, служит мой дом.       Мой дом стал архитектурным памятником. Местом, где жила Китнисс Эвердин. Если бы она была жива, ей бы это не понравилось. Здесь всегда много туристов, они стоят в очередях для того, чтобы посетить мой дом. Заходят, смотрят, фотографируются, фотографируют ее вещи, точнее, они так думают, что ее. На самом деле в том доме не осталось ни одной ее вещи. Все, что были мои, ее и мамины, я забрала сразу же, после того, как стало известно, что дом станет архитектурным памятником. А те, что лежат в доме — фальшивки, точные копии оригинала, созданные в Капитолии для туристов.       Подходим к дому в Деревне Победителей. Я со своей семьей до сих пор живу там. В доме, который выдали Китнисс после победы на первых Играх. Всю дорогу нас с Гейлом развлекают дети. И я уже знаю, что будет дальше. Мы зайдем в дом, где будут ждать нас: мама, Хеймитч, Эффи, Мадж, Ник, брат Пита, и Джон, мой муж. Мы поужинаем в тишине. Первым удалится Ник. Затем Хеймитч напьется и отправится к себе. Эффи посидит еще немного и уйдет к Хеймитчу. Мадж поможет нам с мамой убрать со стола и уйдет к себе. Гейл проводит ее и вернется лишь под утро. Мы с Джоном уложим детей спать. Ляжем на свою кровать. Он обнимет меня и будет шептать мне успокаивающие слова, говорить, что всё будет хорошо. И под спокойный голос мужа я погружусь в царство Морфея.       — Ну что, прошу, — говорит Гейл, открывая дверь.       — Дамы вперед! — восклицает Пит и пропускает меня и Китнисс в дом первыми.       Смотрю на лицо Гейла, он хмурится. Я понимаю почему. Так сказала Эффи в день Жатвы и вытащила единственный листочек с ее именем. А затем вытащила листочек с именем Хеймитча, но Пит вызвался добровольцем, и они вновь отправились на Игры. Вот только в этот раз они не вернулись.       Прохожу на кухню, мама достает пирог из духовки. Мадж с Эффи накрывают на стол. Хеймитча с Ником еще нет. Джон подходит, обнимает меня и целует в щеку.       — Папа, папа, смотри, какие мы с Питом сплели венки, — говорит Китнисс и показывает венки из одуванчиков.       — Какие красивые, — улыбается Джон.       — Мы подарим их тете Китнисс и дяде Питу. Хорошо? — молвит Пит.       — Хорошо. Только, ребята, у вас руки желтые, а с такими грязными руками дарить подарки некультурно. Так что быстро мыть руки.       — Хорошо, — дети убегают в ванную.       — Здравствуй, Гейл.       — Здравствуй, Джон, — мужчины пожимают друг другу руки.       Спустя мгновение в двери появляется Ник.       — Привет, Ник, — слышится отовсюду.       — Привет, всем, — отвечает тот. — Я тут угощение к столу принес, — говорит гость и достает еще теплые сырные булочки, те, что так любила Китнисс.       Словно на запах булочек в двери появляется Хеймитч, уже немного выпивший.       Мама зовет всех к столу.       — Бабушка, можно мы подарим подарки? — спрашивает ее внук.       — Подарки? Ну давайте сначала подарки.       — Нам нужно подняться наверх, — напоминает Китнисс.       Всей большой компанией поднимаемся на второй этаж дома, заходим в комнату сестры.       Здесь всё осталось так же, как и было при ней. Большая кровать, шкаф, две прикроватные тумбочки, туалетный столик, которым она никогда не пользовалась. Мы добавили лишь большую фотографию Китнисс и Пита, повесили несколько работ Пита, где он изобразил Двенадцатый, Китнисс и Игры, в которых они выжили. Так, когда входишь в комнату, возникает смутное чувство, что они еще живы. Я захожу сюда лишь протереть пыль и сменить и без того чистое белье.       Заходим в полной тишине. В сегодняшний день, минута молчания, в этом доме, превращается в часы. Дети аккуратно кладут венки на кровать, и мы выходим. Мне все еще тяжело здесь находится.       Садимся за стол, перебрасываясь лишь парой ненужных фраз. Пит и Китнисс, наевшись, убежали из-за стола. И хотя обычно после ужина ребята начинают играть в шумные игры, то сегодня они тихонько сели в гостиной и начали листать какую-то книжку, которая, по всей видимости, оказалась неинтересной, и малыши заснули.       Время уже близится к тому, что Ник уйдет, а за ним уйдет Хеймитч и все остальные гости. Не хочу. Не хочу, чтобы и в этом году этот день превратился в день сурка.       — Я хочу посмотреть Квартальную бойню, — прерываю тишину я.       — Что? Но зачем? — возмущается мама.       — Я хочу ее увидеть живой. А Квартальная бойня является последним местом, где она была жива. Тем более что всё заснято на камеру.       Не знаю почему, но никто не возмущается и не отговаривает меня. Джон относит детей в спальню. Хеймитч приносит кассету.       Видео начинается с объявление о Квартальной бойне.       Помню, когда Китнисс увидела его, то напилась с Хеймитчем. Пит так сильно был зол на них двоих. На Хеймитча за то, что позволил напиться Китнисс, а на Китнисс за то, что она напилась.       Хеймитч тоже вспоминает этот момент и рассказывает нам. Так же он рассказывает о договоре с Питом и о договоре с Китнисс.       Выходит, что они оба хотели спасти друг другу жизнь любой ценой, даже ценой собственной жизни.       Затем показывают Жатву.       Вот Эффи вытаскивает имя сестры, а вот Хеймитча, но Пит вызывается добровольцем. Эффи при просмотре так распереживалась, что вышла вытирать слезы в ванную.       Затем парад трибутов, выставление баллов за показы перед распорядителями игр.       Все делятся своими эмоциями, кто что думал и что делал. Хеймитч с Эффи рассказывают, как жили ребята.       Интервью с Цезарем.       Выходит Первый Дистрикт, Второй и наконец Двенадцатый. Платье Китнисс до сих пор производит эффект на нас.       Признание Пита о свадьбе и беременности Китнисс, трибуты держатся за руки.       И вновь все рассказывают о том, что думали тогда. Хеймитч, кроме своих мыслей, рассказывает, что творилось в Капитолии. Гейл интересуется, разозлилась ли сестра на заявление Пита. На что получает твердое нет.       — Она любила его еще с первых Игр, хоть и боялась себе в этом признаться. А тогда, во время Квартальной бойни, его жизнь висела на волоске, так что у нее времени не было на него злиться. Да и она понимала мотивы его поступка, — говорит Хеймитч.       — Мой брат любил ее с детства, хоть мы никогда и не были близкими братьями. Это было видно. Каждый раз, когда она приходила продавать белок, он шел вместе с отцом открывать дверь. Правда, практически никогда ее не открывал, боялся и всегда наблюдал за ней со стороны.       Начало Игр.       Их союз с Финником и Мэгз. Вот они идут по джунглям. Китнисс замечает опасность, но Пит не успевает отреагировать. Сестра устремляется к нему, пытается привести его в чувство, но реакции нет. Ее отталкивает Финник и делает искусственное дыхание, но это не помогает. Звучит пушка. В этот самый момент я вижу, как блеск исчезает из глаз сестры. Она вновь наклоняется к Питу, целует его, просит очнуться, но он уже мертв. Она кладет голову к нему на грудь и начинает рыдать в голос, периодически умоляя его очнуться. Финник с Мэгз стоят в стороне и лишь наблюдают. Начинает темнеть.       — Китнисс, пора уходить. Сюда могут добраться Брут, Энорабия и другие.       — Мне все равно, — лепечет Китнисс. — Я останусь здесь.       Видимо, Финник понимает, что словами ее не увести в безопасное место, поэтому практически отдирает ее от Пита. Китнисс кричит и извивается, привлекая внимание противников. Финник понимает это и вырубает сестру. Берет ее на руки. Мэгз берет лук, стрелы и нож. Они движутся какое-то время, пока Финник не выдыхается из последних сил. На жаре и без наличия пресной воды ребята уходят не очень далеко, делают привал. Финник кладет Китнисс на землю. Пита забирает планолет. Затем Хеймитч присылает питьевую трубку, которую, спустя долгое время, Мэгз придумывает как использовать. Парень вместе с женщиной утоляют жажду и приводят Китнисс в чувство. Она больше не кричит, просто пьет воду, а после утоления жажды сидит и смотрит в одну точку. Финник уговаривает ее поспать, а сам остается на страже. Сестре не спится, она просто лежит на земле, в глазах пустота. Молния бьет двенадцать. В одном из секторов идет дождь, а после стелется туман. Мэгз и Финник срываются с места, а Китнисс нет. Финник возвращается за ней, берет на руки. Бегут. Но Мэгз уже не в том возрасте, чтобы так быстро бегать, а Финник не настолько силен, чтобы нести двоих. Мэгз целует его и уходит в туман. Финнику удается оторваться.       — Вот видишь, из-за меня на Квартальной бойне погибло уже два человека, — говорит обесцвеченным голосом девушка. — Мне нужно было умереть, а не ему.       — Китнисс, посмотри на меня. Пит погиб, но это не твоя вина. Мэгз ушла в туман, это тоже не твоя вина. Голодные игры создали не по твоей вине. Китнисс, ты должна бороться. Как же Прим? Как же ребенок?       — Прим? Ты прав, она не сможет без меня. Ну, а я? Я не смогу без него.       Финник с Китнисс увлекаются разговором и не замечают новой опасности. На них нападают обезьяны. Финник отбивается трезубцем. Китнисс стреляет из лука. При одной из атак ее спасет девушка наркоманка, обезьяна разгрызает ей горло. Парень с девушкой бегут. Оказываются на пляже. Когда Финник уже не может не спать, он засыпает. Китнисс видит это и уходит в один из секторов. Там ее встречают переродки, в которых она не видит опасности. Похоже, она видит трибутов Семьдесят четвертых Голодных игр. Разговаривает с ними, а они ей отвечают, голосами погибших. И вроде все хорошо, пока один из переродков не принимает образ Пита в ее голове.       — Пит, ты жив, — говорит сестра, протягивает к нему руку, гладит его. — Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я прошу тебя, не исчезай. Если еще раз ты погибнешь, я не переживу.       — Я люблю тебя, — говорит переродок.       — Я тебя тоже, — отвечает сестра.       Она подходит к нему вплотную и собирается поцеловать. Вместо поцелуя ее ждет смерть. Переродок набрасывается на нее, и вот в небо смотрят мертвые глаза. Дальше смотреть уже никто не может. Как и в прошлый раз телевизор гаснет.       Сидим в полумраке в тишине.       — Он был для нее всем, из-за него она это сделала, — говорит Гейл. — А если бы не сделала и выиграла в Играх, то всё равно не смогла бы жить. С Игр вернулась бы не Китнисс. Так что такой исход даже лучше, раз Пит погиб.       — Думаю, ты прав, — соглашается ментор с рассуждениями Гейла.       Я тоже с ним соглашаюсь.       Китнисс любила Пита. Если после первых Игр этого не было видно, то после тура победителей… По ночам ей снились кошмары, где он погибает. Каждый раз она просила его не умирать. Раньше такие сны снились ей с участием папы. При каждом его появлении, она улыбалась. Утром ждала сырные булочки. А когда Пит рисовал в книге растений, засматривалась на него. Как пишут в женских романах, «смотрела влюбленными глазами».

***

      Финник проснулся и смог найти Китнисс еще до ее смерти, но не успел ее остановить. Повстречал Джоанну с Вайерсом и Битти. Им удалось уничтожить Блеска, Брута и Энорабию. Так на арене осталось четыре человека. В полночь арена была разрушена распорядителем игры — Плутархом Хевенсби. В Капитолии и Дистриктах начались восстания. Жители столицы впервые стали выступать против игр. Благодаря таким людям Плутарху удалось разрушить арену. Затем мы узнали о Тринадцатом. Было много смертей и потерь, но в итоге повстанцы свергли власть Сноу. Сноу казнили, Койн отравили, говорят, кто-то из победителей. Пита и Китнисс похоронили вместе после окончания революции. При помощи достижений науки их тела не разлагались в течение полугода. Поэтому на прощание с ними пришел весь Панем. Новым правительством было решено устроить захоронения в Капитолии на центральном кладбище. Мы ездим туда раз в год.

***

      Впервые за много лет мы не расходимся по своим делам. Сидим в гостиной и просто болтаем, иногда смеемся. Но этот смех и разговоры ни о чем дают мне надежду, что всё еще будет хорошо. Что жизнь не заканчивается. И ради них мы должны прожить ее счастливо. Ради несчастных влюбленных.