Сказка о Страхе

Давным-давно, в маленькой деревне где-то у подошвы горы, где на вершине всегда лежит снег, и близ неширокой бездонной расщелины, на дне которой рычит и скрежещет волна, жил юноша. В светлых глазах молодого Питча никто не видел огонька доверия, да и черные спутанные волосы не придавали ему привлекательности. А если человек непривлекателен, смотрит исподлобья и постоянно дрожит уголками губ – так, что непонятно, хочет его рот улыбнуться или скривиться в безумную гримасу – разве кто-то захочет с ним общаться, и, тем более, дружить? Когда-то у него, кажется, была мать; никто не помнил, куда и когда она делась. Просто исчезла в один прекрасный день – то ли ушла на поиски лучшей жизни, забыв о маленьком сыне, то ли утонула в близлежащем болоте, а то ли заблудилась в лесу. Никому, в общем-то, не было до этого дела; мальчика кормили, растили, и вскоре – для людей, но не для него – стал Питч юношей, от одного взгляда которого бежали по спине мурашки. Этот человек, в отличие от того, что был когда-то боязливым и резким в движениях подростком, уже и не думал о друзьях – его привлекало кое-что другое. Умеющий читать, один из немногих в деревне, он перерыл все архивы и летописи крошечного поселения; все это богатство занимало лишь одну полку в доме старейшины. Этого было мало для жадного до знаний разума; и одна лишь строка заинтересовала его: «Во тьме обитает страшная сила; тот, кто ступит во тьму, уже не сможет вернуться обратно. Он подчинит себе эту силу – а сила подчинит его…» Дальше молодой Питч не стал читать. В этом не было смысла – но он твердо запомнил, что во тьме таится страшная сила и что ее можно подчинить. Недолго думал юноша – ничто и никто не держал его в деревне; пожитков у него не было, и, собравшись с мыслями, выдвинулся он в путь в середине осени. Шел дождь; дул яростный ветер, но не страшился Питч ни бурь, ни холодов; его путь лежал в большой город, куда и добрался он через восемь долгих дней. Показались они минутой выросшему в пустой мрачной местности юноше – пролетели мимо поля, деревни и городишки; но шел он твердо к своей цели, ни разу не свернув с пути. Придя наконец туда, куда стремился, устроился Питч помощником к городскому библиотекарю; был удивлен старик его недюжинному уму и безупречной грамотности, ведь никто из городской молодежи не понимал тайных Знаков и не стремился к чтению. Танцы, праздники и песни были у них на уме; так же далеки они были от угрюмого юноши, как и его деревенские сверстники. Нашел в городских книгах юноша то, что искал; понемногу понял истинную тайну слов, научился одним движением мысли закрывать тучами солнце и опрокидывать на землю тьму и несчастье. Добрый библиотекарь не знал, что происходит; видел он, что с Питчем что-то не так, но слишком не хотел терять умелого помощника. И по-прежнему не было у него друзей; не было того, кто знал бы его достаточно близко и сумел предостеречь. Лишь раз поймал парень добрый взгляд желтых глаз, мелькнувший на секунду; лишь раз увидел в свою сторону искреннюю улыбку – и незнакомец тут же скрылся за углом, а юноша тряхнул пренебрежительно волосами и выгнал из головы золотистое вспоминание. Прошла пара месяцев; наступила весна. Но не весны хотело заледеневшее сердце; не Майского Дня, празднуемого в этих краях много веков, не тепла и не танцев. Сила тьмы все сильнее раскрывалась перед Питчем, и в отблесках пламени он видел лишь смерть. И взвился костер до небес; ведь у всего на свете есть и плохая, и хорошая стороны. Небо дарит нам свет, а порою гневается и мучит бурями и ураганами; огонь греет, но может и сжечь дотла; даже тьма, любимая юношей, оставляет в тишине и успокаивает – но не покоя желал он. Взлетело пламя, и рухнули шесты, окружавшие его; перебежали красные языки на яркие флажки, перекрасили все цвета в черный; затрещала, защелкала под натиском огня только недавно проклюнувшаяся трава. Вокруг бежали куда-то люди, а Питч улыбался – впервые за всю свою жизнь, искренне и холодно, а потом шагнул в самое сердце пламени, и оно почернело – магической силой овладел юноша безупречно, и никакая стихия уже не могла с ним поспорить. И сожгло это пламя душу Питча дотла; все хорошее, бывшее в ней когда-то, кануло в Лету; не осталось у него ни доброй памяти, ни мудрости. Так и случилось, как было сказано в летописи – он подчинил себе Тьму, а Тьма подчинила его. Долгое время скитался Питч по свету. Куда ни приходил он, всюду были с ним тьма и страх; люди разбегались в ужасе, таились за запертыми дверьми, за замками и засовами. Но этим не остановить было Повелителя Кошмаров, как прозвали его в народе. Одного боялся он – что про него вновь все забудут; стоило представить новое одиночество, как собственный страх проникал в черное сердце. И не ведал Питч, что нет никого на свете более одинокого, чем он сам. В странствиях своих – шествиях по миру, который понемногу поглощал Страх, – приходил Повелитель и в родную деревню. Он не убивал – это слишком просто; ему нужен был страх, страх дикий, безупречный, необузданный; такой, что создает новую Тьму. И страха было хоть отбавляй, и смеялся он – запрокидывая голову и исчезая в собственной тени, чтобы выскочить в следующий момент из-под чьей-нибудь кровати или вспыхнуть парой желтых глаз-щелок под скрипучей лестницей. Не было больше в мире людей, которые не боялись бы Повелителя Кошмаров. Не было счастья, радости, веселья; лишь опаска и бессонница остались у людей. Мир со страхом ожидал новой ночи; каждый старался не спать так долго, как мог. Но без сна не выжить – и люди страшились; а Питч смеялся и был силен, невероятно силен – и даже по-своему счастлив. И как раз тогда появились они – Хранители, назначенные Луноликим. До сей поры он молчал; не было от него ни вести, ни слова, хоть и призывал его Питч, будучи еще человеком – и махнул тогда на него рукой, и лишь закрывал тучами небесное светило, боясь укоряющего взгляда. И вот пришли в Подлунный мир четверо – огромный бородач-весельчак с самого далекого Севера, Хранитель Волшебства; маленькая и юркая Зубная Фея, Хранительница Воспоминаний; сильный, но самовлюбленный Пасхальный Кролик, Хранитель Надежды; и вечно улыбающийся Песочный Человек, Хранитель Сновидений. Никого из них не знал Питч до сей поры; в то время, когда он был человеком, Хранители еще не родились. Лишь золотистый песок, с которым совершенно ничего нельзя было поделать, напоминал ему о чем-то светлом и радостном из прошлого; но слишком густа была тьма вокруг Питча и в сердце его, чтобы ее смог разогнать крошечный огонек. С приходом Хранителей власть Питча стала таять: уже не так дрожали люди, веря в чудо, уже не боялись любого шороха и дуновения ветра, будь то даже черное дыхание самого Повелителя Кошмаров. Сначала не верил Питч, что все может кончиться вот так просто; он не старался удержать веру в себя любым способом. А потом стало поздно – никто уже не видел его, появись Повелитель даже прямо перед носом самого пугливого ребенка на свете. Но не осталось у Питча ни страха, ни тревоги – он был одинок, и с этим, казалось, ничего нельзя было поделать. Единственное, чему удивлялся Питч – почему спал Луноликий все долгие годы его правления – хотел дать ему шанс самому прекратить все это? Придумывал способ помешать? Насмехался?.. Мир не стал по-сказочному красив и волшебен; не был разлит в воздухе аромат чуда, но и запах страха растаял. Кто-то продолжал верить в волшебство, кто-то забывал о нем за повседневными заботами; но Хранители трудились так же усердно, как в первые дни своего пребывания в Подлунном мире. И шли за этими трудами года; Питч ушел в тень, вырыл остатками страха под землей тоннели и углублял их с каждым испуганным ребенком – ведь не покинули его злые силы, которых хватало хотя бы на то, чтобы явиться наслушавшихся страшных историй малышам. Года сменялись веками; Хранители трудились, бывший Повелитель Кошмаров иногда выходил по ночам из своего убежища. Века складывались в тысячелетия, а Питч бездействовал. Бездействовал до тех пор, пока не проснулся однажды от золотой струйки песка, защекотавшей висок. В мире есть лишь один источник сновидений – Песочный Человек, и Питчу ничего не снилось – ничего и никогда. Когда он был человеком, Песочника еще не было; став Повелителем Кошмаров, он и не мог надеяться на хороший сон, находясь по другую сторону баррикад от его источника. Более того – Питч боялся его, боялся вторжения в свое сознание, боялся потерять те крохи независимости, какие у него были. И теперь он испугался золотой струйки; хотел оттолкнуть, но и прикоснуться к ней тоже боялся. И тогда собрал Питч весь свой страх, и вонзил длиннопалую ладонь в золотой песок; тот завихрился, и, как огонь на поляне в Майский день, окрасился черным. Рассмеялся Повелитель – все, что было черного в Подлунном мире, находилось в его власти; и теперь в его власти находились сны. С этих пор все незримо изменилось. Питч мог прийти в любой дом, любому ребенку послать страшный сон; не понимал он, почему Песочник не замечает его черных дел, но был только рад этому. У него наконец-то появились настоящие, осязаемые Кошмары, и пребывание его в Подлунном мире стало гораздо осмысленнее; когда по меньшей мере десятая часть Снов почернела, Питч решил действовать. Он заслал в дворец Зубной феи своих верных слуг и выкрал ее помощниц; проник туда сам. Разговор с Хранителями ни к чему не привел – Питч лишь снова увидел их всех вместе. Всех вместе, а вместе с ними – Ледяного Джека, будущего Хранителя – так ему рассказали вездесущие кошмары; будущего Хранителя, если только он не уничтожит их всех до той поры. Ему даже не надо было пачкать руки – всего-навсего убить веру детей в них; Хранители не живут долго без веры. И Питчу это было на руку. Помощниц Феи Повелитель выкрал – Хранители принялись собирать детские зубки сами; дети не перестали верить. Он говорил впоследствии – много раз говорил, через тысячелетия и позже, говорил Джеку, и Кролику, и каким-то людям, а чаще всего – Песочнику, что это была часть его плана. Частью плана это не было, и на секунду он даже испугался; однако собственный страх, в отличие от всех иных, его не подпитывал, а истощал – и Кромешник, как называли его Хранители между собой, придумал куда более верный способ потушить огоньки. Для этого нужно было просто задуть основной источник света – золотистого Песочника. Питч не стал долго ждать. Он никогда не ждал – он действовал сразу же, как только придумает план; другое дело, если план требовал ожидания. Сейчас в нем не было необходимости – задуть свечу даже слишком легко. И золотые пески тут не помогут, потому что Питч еще с юности точно знал – погасить свет гораздо проще, чем разогнать темноту. Итак, свет Песочника померк; вместе с ним почернели все его сны, и, хоть Джек и заморозил большую их часть, оставшегося – и бывшего во власти Кромешника до той поры – было более, чем достаточно. Песочник же растворился среди черноты, и Питч никак не мог отыскать его там. Это было странно – не уметь найти что-то чужое в собственных Кошмарах, и, в то же время, совершенно привычно. Песочника всегда было сложно отыскать; ничего не изменилось и теперь – Подлунный мир был слишком огромен, даже если все нити золотого песка вели к источнику света; ныне же и эти нити пропали – осталась одна бездонная Чернота, и Питч никак не мог понять, почему исполнение плана – впервые в жизни – не приносит ему удовольствия. Чтобы отвлечься от непонятных раздумий о самом ненавистном своем враге – ведь сны – удел именно их двоих, – Питч попробовал переманить на свою сторону Джека, так и не веря в успех задуманного; это не был четкий план – просто попытка, не более. Мальчишка был упрям. Мальчишка был одинок, но не понимал всего ужаса этого одиночества. А Питч понимал – понимал лучше всех, кто когда-либо жил в Подлунном мире. Питч вообще хорошо понимал ужасы. Мальчишка был упрям – просто безумно, и сломанный посох его не остановил. Он тоже верил – в то, что его можно починить; в то, что в него кто-нибудь поверит; в то, что он не будет больше одинок. Он верил, а Питч боялся. Он только думал, что весь страх в его власти. Мальчишка переупрямил Повелителя Кошмаров – в него поверили. В него и в истощенных Хранителей. Поверил такой маленький, такой бессмысленный, казалось бы, мальчик – а уже через несколько часов Питча опять не видел ни один ребенок в мире. И снова – катакомбы под проломленной кроватью; закрытый на этот раз проход наверх. Страх невозможно победить окончательно – Питч знал это лучше всех. Знал – и снова был один. Черные кони злились недолго; почему Песочник оставил ему немного своего песка, было совершенно неясно. Почему, так же как остальные тонны (хотя Питч не был уверен, что они вообще хоть что-то весят) бывшей Тьмы, не облек в сверкающие потоки золота? Ведь с их помощью наказать Кромешника было бы проще; они жглись, разъяренные, куда сильней, чем давили и топтали его собственные черные кони. Перед ними у Кромешника было преимущество – все же они были созданы его силами – пусть и не осталось их уже у Питча, он знал – злится не Тьма, злится Свет, поглощенный Тьмой. Он ведь слишком свободен, чтобы подчиняться кому-то. А потом кони ушли. Просто ушли однажды, и Питч твердо знал, что они снова золотые, хотя и не видел их ухода. Просто на полу самого дальнего и темного из коридоров его, с позволения сказать, дома, где он и сидел так долго – часы или тысячелетия – осталась маленькая золотая песчинка. Он боялся к ней прикоснуться – а потом успокоился.. А песчинка светилась – не так ярко, как щупальца и лианы песка, и, конечно, совсем не так лучисто, как сам Песочник, – но светилась. И сродни этому свету было полузабытое воспоминание из прошлой жизни, в котором мелькали желтые глаза. Мелькали, так безумно по-доброму, с состраданием и сочувствием, с искренним участием и, кажется, даже потаенной нежностью. И Питч бы даже поверил, что это были глаза его Друга, если бы не знал, что у него никогда не было друзей. Никогда не было – а теперь появилась Песчинка. Она поблескивала, заставляла вспоминать – не искусственно, как Фея, с помощью внешнего волшебства – а просто притягивая своим светом все самое доброе, оставшееся в самой черной душе на свете. И он вспоминал – сначала, очень долго, весь образ того человека с желтыми глазами; и, чем больше он вспоминал, тем больше ему казалось, что другой такой улыбки и других таких глаз на свете просто не может быть. Потом – солнце; первые лучи весной, которым он радовался когда-то очень давно, еще совсем ребенком. Солнце тоже было золотым, и память вновь возвращалась к желтым глазам – то тем, прежним, добрым и заботливым; то настоящим, неизменно пылавшим ненавистью по отношению к нему. И Питч никак не мог связать эти два образа и в то же время разделить их – слишком противоположными были эмоции, слишком похожими цвет и его собственные чувства, возникавшие при этих воспоминаниях – удивление и страх. Он не хотел быть одиноким, но никогда не понимал этого. Он боялся одиночества, но и признать свою слабость тоже боялся. Но Песчинка сверкала, и страх потихоньку уходил. Песчинка переливалась, разгоняя мрак вокруг него и внутри него. Песчинка даже немного согревала – и Питч представлял себе Песочника – улыбающегося ему, как какому-нибудь спящему ребенку; страх и Тьма незаметно вытекали, выливались из его тела, становились прозрачными и вовсе растворялись в воздухе. Повелитель Кошмаров побеждал свои ужасы, и другим их теперь посылать было бессмысленно. Песчинка заполняла собой все больше и больше пространства катакомб. Питчу даже начали сниться сны, когда он падал из бесконечных воспоминаний в бредовое забытье. Хотя это уже и не было забытьем – был Майский День, и веселый светловолосый, желтоглазый человек рядом. И он сам – счастливый и не одинокий, не думавший о силах Тьмы, не учивший наизусть заклинаний долгими ночами. Он был во снах таким, каким мог бы стать, улыбнись тогда в ответ. А когда Питч просыпался, все вокруг снова озаряла Песчинка, подобно маленькому Солнцу. В старых книгах было сказано – самое большое и самое малое имеют свойство быть одним и тем же; так почему его Песчинке не быть Солнцем?.. Питч столько думал об этом, что почти не удивился, проснувшись однажды и увидев перед собой желтый взгляд. Он подумал, что это всего лишь продолжение сна – взгляд был теплым и нежным, не яростным. Питч просто подался вперед и обнял это чудесное существо – даже через закрытые веки было ясно видно его сияние. Отсюда совсем не хотелось никуда исчезать; а потом он вспомнил, кто посылает сны. Вспомнил – и улыбнулся. Тепло и искренне. А Песочник в его объятиях улыбнулся в ответ – ему наконец-то удалось сделать счастливым самое одинокое существо на свете. «Во тьме обитает страшная сила; тот, кто ступит во тьму, уже не сможет вернуться обратно. Он подчинит себе эту силу – а сила подчинит его, и не будет у него никого любимого много-много долгих лет; лишь с появлением света уходит тьма, и нет ей боле дорог назад.»