Аннигиляция

В тот день, когда пришла повестка о смерти отца, Юнги был слишком пьян, чтобы разобрать простые буквы. Он откинул бумагу на стол и плюхнул сверху кусок пиццы. Рядом о чём-то философствовал Намджун – он вечно нудил по любому поводу о том, что жизнь чертовски осмысленная, но найти смысл удаётся не всякому. В любом случае Юнги было плевать и на Кима, и на своего мёртвого папашу – о нём тоже никто никогда не переживал. Налил ещё какой-то алкогольной дряни со вкусом клопов и залпом выпил, чтобы не чувствовать ничего. — И всё-таки ты просто ебанутый, — констатирует Намджун, втягивая вязкий никотин, что травит его и без того хреновые лёгкие с каждым разом. Нам кашляет из-за переоценки своих возможностей, вытирает рот рукой и затягивается снова. Ему нравится травить себя. Джун давно затерялся между таблетками и алкоголем, плавая в сизых ядовитых облаках, добровольно завязав себе глаза. Тощий и серый, высушенный по самые кости, Ким закатывает глаза в блаженстве, эффектно выпускает дым из потрескавшихся губ и откидывается на спинку дивана. — Серьёзно? — хмыкает Юнги. Он склоняется и берёт кусок пиццы, откусывая и морщась – ненавидит грибы. — Куда катится наша жизнь, а? — В ебеня, — пожимает плечами Намджун. Он вытягивает тощие ноги, расплываясь по отвратительному зелёному дивану. Юнги вторит за Кимом, пялясь в желтоватый от налёта потолок с трещинами и жалкой лампочкой, с оголёнными цветными проводами. Комната небольшая, прокуренная насквозь, и следующим жителям придётся долго выветривать эту обитель утопающих наркоманов. Полки Намджуна набиты философскими трудами вперемешку с отвратительной литературой конца двадцатого века, когда восхвалять грязь стало модным. Из шкафов торчат, похожие на внутренности, рукава чёрных водолазок и рубашек, какие-то драные штаны, бельё; диски с музыкой впиханы куда вместились, а плакаты с обнажёнными девицами вперемешку с ликами Канта, Винчи, Кобейна и Шуберта совсем не редкость. Это гнездо отшельника нагнетает своей мрачной каталепсией, душит, дарит ощущение свободы души и одновременно закрепляет кандалы сильнее, до самых костяшек телесной оболочки. Это место может стать их собственной гробницей, а трупы обнаружат с обязательными сардоническими улыбками. Юнги не раз представлял свою смерть именно здесь, но никогда – с Намджуном. Видел белёсые глаза за приоткрытыми веками, истощённое тело, раскиданное под неправильным углом, изуродованные пальцы рук и, как смехотворное завершение его блядского конца – засос, оставленный кем-нибудь или Кимом на шее. Такое синевато-багровое уродливое пятно на бледной коже. В морге бы его осуждали, наверное. Мёртвым начхать на живых. Музыка давно не играет. Она закончилась несколько часов назад, а для Юнги молчит уже целую вечность. Не трогает нотами и классика и мощный бит, не растворяет в себе гранулами соли, не проникает внутрь, хватаясь вязкими объятиями за сердце, сдавливая и без того потрёпанный орган. Мину остаётся простонать что-то нечленораздельное, потереть руками сухие глаза и пнуть Намджуна в ногу, чтобы не засыпал. — Если ты отрубишься здесь, то я подумаю, что ты сдох. — Отправишь меня в морг? — Обязательно. — Здорово. Напугал бы медсестричку своим внезапным восстанием, — хмыкает Нам и, чуть подумав, добавляет: — Надеюсь, она будет симпатичной. Чёрный юмор как часть обязательного ритуала перед потерей с действительностью, хотя она давно уже растворилась в алкоголе и дребезжит каким-то склизким остатком на дне. В общей метаморфозе из людей в существа с руками и ногами, абсолютно бесполезными и переломанными телами, с изношенными организмами и бессмысленностью происходящего, Намджун и Юнги молча вслушиваются в приглушённую за распахнутым окном ночь. Днём слишком душно, тошнотворный смог плавает над городом, что так похож на злокачественную опухоль; небо нависшее, тоже серое с белым диском, выдающим себя за солнце. Всё такое неправильное и липкое. Тромбы закупоривают вены, жители задыхаются в фабричном дыму, он оседает толстым покровом на их вечно недовольные лица – рты давно забыли об улыбках, давятся оскорблениями, кривятся неодобрениями. Мерзость скапливается годами, выплёскивается чужими мыслями на других, глушит истину, что теперь заменилась такой отвратительной правдой, которая ничего не стоит. А ночью всё совершенно иначе. Истина вскрывается красноватым светом фонарей, дышится, должно быть, легче. Темнота скрывает собой опасных животных, что днём ходят в человеческих обличиях. Кругом оборотни. Юнги верит в легенды, но интерпретирует по-собственному. Жестокость есть в каждом, она сквозит даже в улыбках – Мин не помнит, когда видел настоящую, а не зловонный оскал прямо в лицо. Что касается Намджуна, то тот лишь усмехается. Такая острая ироничная усмешка в уголках белёсых губ – его поза и слова всегда заставляют чувствовать людей вокруг на статус ниже, и, если бы не социальное положение и пофигизм к собственному существованию, то Ким мог бы действительно стать каким-нибудь профессором. — Мне на это похуй, — как раз заявил Намджун пришедшему к ним социальному работнику, оказавшемуся бывшим однокурсником Сокджину. — Если делать выбор между гниением в удовольствии и в работе вшивого жополиза, я предпочитаю первый вариант. Он мог бы. Они могли бы. Стать кем угодно, поменять ветхую, ставшую большой в размерах одежду на какой-нибудь модный костюм, быть богатыми и, наверное, счастливыми, незнакомыми друг другу гуру продовольственного бизнеса или работниками развлекательной индустрии. Юнги мог бы стать архитектором, а Намджун – писателем. У них есть талант, но нет никакого потенциала – похоронен под сигаретным пеплом и залит второсортным виски. Растратили свои амбиции в погоне за разрушениями себя же. Мин думал об этом, но в итоге остановился, что выражение «мог бы» ему нравится тем, что где-то это могло бы стать правдой. Возможно, он ещё не потерян в глазах говорящего такой бред, возможно, тот человек видел в нём нечто большее, чем просто иссушенный скелет. И это «мог бы» тешит его эго в моменты дезинтеграции. Намджун толкает Юнги в сторону и тот падает на бок. Младший как-то справляется с конечностями Мина, закидывая их на диван, и, похлопав по бедру, заваливается на него головой, недовольно морщась: слишком худой. Он любит так лежать. Водит пальцами по оголённой коже икр, выцарапывает свои инициалы ногтем и боготворит тонкие лодыжки – чёртов фетишист. Три часа тошнотворного сна, пока не поднимется июльское солнце, освещая затуманенное помещение. Намджун пихает Юнги в бок. Будит грубо, будто не ластился совсем недавно, словно не гладил спину и не мурлыкал что-то под нос, когда Мин лениво запустил пальцы в жёсткие волосы, зная, что младший безумно любит это. Юнги разлепляет узкие глаза и смотрит злостно на Намджуна, тычущего каким-то листком прямо в лицо. — Что ты делаешь? — У тебя отец умер. — И что? Я вчера это ещё и получил. Дай поспать, кретин, — Мин отворачивается, но Ким не позволяет – цепко хватает за плечо и встряхивает. — Ты не понимаешь? Он тебе квартиру оставил. Ты - единственный наследник квартиры! — Намджун улыбается. Юнги думает, что это хуже оскала, потому что Ким жуткий, похожий на пациента психиатрической лечебницы. Пугает этими блестящими глазами, лепетом о наследстве и поздравляет со смертью отца. — Мне похуй, — отнекивается Юнги. — Он мне жизнь испоганил. — Представь, что он просит прощения вот таким неплохим способом. Вымаливает грехи. — Где твоя мораль? — Там же, где и диплом о высшем образовании, подростковые мечты и королева выпускного, которую я неплохо оты… — Ясно. Не продолжай. — Но ты заляпал документы. Просто пиздец – положил на них пиццу! — Никогда не видел тебя столь возбуждённым, — бормочет Юнги и вырывает бумагу из рук Намджуна. Он едва ли припоминает, что вчера приходил какой-то человек с жёлтым пакетом, отдавая его Мину и прося расписаться. Говорил, что ему нужно явиться в надлежащие органы и, наконец, объявил, что сочувствует утрате. Однако Юнги не любил отца. Нет, он никогда не бил Мина в детстве, никогда против не вставал – отец был пустым местом и ненавидел Юн его именно по этой причине – он позволял слишком много. Слабак, который мог бы запретить сыну шляться по дворам с сомнительными личностями, сказать, что нужно думать о будущем, что сигареты и беспорядочные половые связи могут разрушить. Мать могла бы объяснить, что влюблённость – не так уж и плохо, что нужно думать головой, но она умерла прежде, чем Юнги научился задавать вопросы. А тот кретин, благодаря которому родился Мин, просто застрял в сожалениях о прошлом и ныл каждую ебанную ночь с фотокарточкой умершей жены. И всё как-то полилось под откос, когда Юнги впервые сделал затяжку. Когда он взял за привычку прогуливать занятия в универе, попав туда неведомо каким образом, где и познакомился с Намджуном. Ким был одним из тех, кто выделяется мгновенно: высокий, красивый и умный. Басистый голос, леденцово-розовые волосы, модная одежда. У него были амбиции и перспективы. Юнги не знает, в какой именно момент сломался Намджун, а может, целым он никогда и не был. Случается, что люди рождаются со склонностью к саморазрушению. Они бывают талантливыми, яркими, немыслимо притягательными, но в душе – пустые. Там внутри гниль, сочатся абсцессы, переполняют мерзкой жижей и выливаются байронической притягательностью. Только нет ничего романтического или покоряющего в этом цинизме, в речах, наполненных жестокой правдой для него, что для других кажется лишь красивым сплетением слов и мнений, которые однажды изменятся. Когда-нибудь Намджун излечится, ведь не может человек вечно ненавидеть себя так же сильно, как и любить. Однажды Намджун должен… Он заставляет Юнги пойти к юристу и уточнить насчёт наследства. Они принимают душ, одеваются поприличнее и едут на автобусе добрый час. Перед тем как зайти в контору, выкуривают по сигарете, стряхивая пепел, попавший на хлопок рубашки Юнги, упомянутой в шутку Намом, что они неплохо бы смотрелись в них на похоронах. В помещении непривычно светло. Минимализм: скамейки, стена справочной, люди. Сидят в неудобных позах, ждут очереди, растрачивают время в гаджетах. Несчастная молодая барышня оказывается последней и Намджун не теряет времени, чтобы поговорить с ней о… жизни, наверное. Юнги лишь наблюдает со стороны, особо не вслушиваясь в разговор. Это место походит на больницу, только пахнет по-другому. Под кондиционером стоять лучше всего, но запах человеческого пота раздражает. Июльская духота в преддверии сезона дождей становится непостижимо тяжёлой, липкой. Вскоре разговоры перестают существовать и всё, что слышит Юнги – непрерывный шум. Ему приходится облокотиться об стену и склонить голову, закрыв глаза. Такое случается из-за нервного перенапряжения и проходит довольно быстро. Юнги остаётся переждать в такой позе и лишь бы… — Сядь, я не собираюсь тащить твою обморочную тушку в больницу, — его идиотская забота. Порой Намджун бесит. На самом деле, большую часть времени именно этим и занимается. Он подцепляет Юнги под локоть и волочит в сторону сидений. Падает рядом и позволяет Мину положить голову на своё острое плечо до тех пор, пока не придёт их черёд. В кабинете юриста более-менее сносно. Пахнет кофе и духами. Женщина сидит за столом, с очень важным видом перебирая документы. Чхве Ёнхи, специалист по делам с наследством. Она поднимает уставшие глаза и поправляет прямоугольные очки, прося присаживаться. Тут же убирает жёлтую папку и пристально оглядывает вошедших. Намджун прочищает горло. — Это Мин Юнги, его отец не так давно богу душу отдал и оставил любимому сыну квартиру. Мы хотели бы узнать подробности о получении сего важного, но никак не утешающего горе моего друга наследства. Юнги едва сдерживается, чтобы не прыснуть сарказму Нама. Но тот выглядит крайне серьёзно, а юристу плевать, что кто-то ведёт себя неподобающе. Она роется в электронных документах и находит нужный. Намджун вручил Юнги сумку с вещами и велел проваливать, а появляться лишь по выходным – их совместная жизнь закончилась так же неожиданно, как и началась. Если бы у Мина спросили, как он оказался сожителем Кима, тот бы пожал плечами и попытался припомнить что-то такое, но в голове пусто. Квартира небольшая: кухня, уборная, гостиная, тёмная спальня. Юнги быстро её обустраивает своей атмосферой: развешивает имеющиеся снимки и картинки. По выходным Мин рисует. Он учился на архитектора, но до сих пор любит устраивать себе художественные марафоны. Карикатурный человечек безжалостно смят сухопарыми пальцами. Его лицо уродуется, кривится зубастым оскалом, конечности будто поломаны, всё не под правильными углами, перекошено, обезличено. Те же фаланги поднимают рисунок с пола, пытаясь расправить углы, но бумага не принимает прежнюю форму – уродец смотрит жалко, словно желает попросить уничтожить его, наконец. Несколько щелчков по кресало и вспышка пламени: язык облизывает папирус, подхватывает и вскоре уничтожает. Нарисованный и смятый уродец сгорает на глазах, прекращая своё мучение ненужной и бессмысленной карикатуры. — Нужно уметь сжигать то, что не подлежит для существования, — бормочет Юнги. Когда пламя добирается до кончиков его пальцев, обжигая, он разжимает их, наблюдая, как ломается и превращается в пепел бумага. Его спальня – пристанище экзистенции. Понятные лишь разуму рисунки на стенах: всё те же любимые калеки, со слишком огромными головами или глазами, маленькими ручками, большими ушами и несуразными, бесполезными телами. Изувеченный и укуренный космос мыслей Юнги сталкивается с новыми идеями разоблачить чужую душу. Он не умеет сосредотачиваться на нескольких объектах, а всегда выбирает один, выделяет, переносит на лист бумаги. Записывает дату мелкими буквами сбоку, ставит подпись и осматривает нового персонажа своего неподвижного фрик-шоу. Юнги готов выть от одиночества в своём новом жилище. Здесь теперь пахнет карандашной стружкой и сигаретами. Из-за жары он сходит с ума – вентилятор сломался ещё пару недель назад. На работу выходит уже потный. У Намджуна намного лучше. Привычная атмосфера, этот неменяющийся философский бред младшего. Их сточная канава, общая на двоих и для двоих. Никому нет места в этих разговорах, никто никогда не поймёт любовь к мазохизму. Калечить себя вот так, сидя на диване и тушить сигарету пальцами. Страдают бессмысленно, не по кому конкретно не тоскуя, а выть от неё хочется до безбожного истошно. Здесь, в квартире Намджуна, не нужно думать, что завтра идти и зарабатывать деньги на проживание. Ким смышлёный – крутится, как может, подрабатывает везде и кем угодно, возможно, не брезгует и дамочками с явным недотрахом – те любят после секса поговорить, а Нам всегда находит слова. Юнги же по ночам мешает коктейли, получает в край мало и женский пол им не интересуется – слишком тощий и мелкий. — Я вот что подумал, — тянет задумчиво Джун, подлезая поближе к лицу Мина. — Почему мы не трахались ни разу? — Потому что иди нахуй, Намджун, — бормочет Юнги, пытаясь стряхнуть с себя тяжёлую тушу. — Ах, точно, именно поэтому, — кивает Ким и отстаёт. — Как тебе живётся самостоятельной жизнью? — Неплохо. Готовлю сам. Последний раз обошлось без прожжённой кастрюли. — Делаешь успехи, да? — ухмыляется Намджун. Он притащил ящик пива и сказал, что это подарок от друга, которому он сделал доклад по философии двадцатого века. Порой Намджун удивляет своими способами доставать деньги. — Самая безжалостная, — добавляет Ким мимоходом, и с приятным звуком открывает банку «Асаши». — Тот друг, японец, явно разбирается в пиве лучше, чем в антропологизме. По старому телевизору показывают американский мультфильм. Намджун жуёт пиццу и запивает её пивом. На фоне слышатся вопли двух детей, за которыми гонится монстр – у тех, конечно же, выходит ловко увильнуть от громадного «Лохнесского Чудовища», обдурив нерасторопное существо, влетая в пещеру. Массивная голова того застревает, а близнецы празднуют победу. Но «монстр» вдруг оказывается простой машиной, управляемой безумным стариком. — Занятно, да, что в конце дети сдружатся с чудовищем? — спрашивает Намджун. — Теперь в сказках нет абсолютного зла. Есть сумасшедшие с синдромом нехватки внимания и сумасшедшие с синдромом Донкихота. — Одно и то же, — пожимает плечами Юнги, пьёт пиво и не особо следит за сюжетом. — Да, в этом вся фишка: раньше думали, что добро и зло – две параллельные, которые никогда не пересекаются, но факт в том, что они абсолютно одинаковы. — Как это касается двенадцатилетних близняшек? — хмыкает Юнги, открывает ещё одну банку «Асаши» и уже тянется за суши. Нам облизывает солоновато-кислые из-за приправ пальцы, смачно причмокивая. — Темы всегда развиваются и порой, обсуждая одну вещь, мы переходим к совершенно иным граням, понимаешь? — он щёлкает пальцами. — Это как если сначала говорить об уточках для ванн, а потом признаться в любви. — И где логика? — Мне нравятся уточки для ванн, — заверяет Намджун. Они смотрят серию ещё несколько минут, пока не начнётся реклама ультратонких презервативов. Кадры сменяются один за другим: порошок, шампунь, скидки в магазине для питомцев – у них распродажа собачьих шарфиков. Ким громко гогочет. — Слыхал? Шарфики для собак, а люди сейчас предпочитают ошейники. Поменялись местами. — Он кашляет и прочищает горло. — Хотя я не против ошейников. Тебе бы подошло. — Что за пошлые шутки? — устало бормочет Юнги. Он берёт пачку сигарет со стола и закуривает, медленно выпуская дым. — Впрочем, ничего нового. — Давай прогуляемся, а? — предлагает Намджун. Он раздражённо сминает пустую «Асаши» и откидывает в сторону. Поднимается с уродливого дивана, стряхивает с себя крошки и смотрит на ленивого Мина, которому вообще без разницы, что делать. Юнги пожимает плечами и действительно принимает приглашение младшего, потому что рутина засасывает зыбучими песками и уже вот-вот забьётся в лёгкие. Они уходят в том, во что были одеты. Тёмно-синее худи на Намджуне и мятая фланелевая рубашка на Юнги, со свободными рукавами, завёрнутыми по локти. Выходят около полуночи. Ким выбирает окольные пути, идёт рядом, сунув руки в карманы, и рассматривает страдающий раздвоением личности мегаполис. Тот взрывается новыми красками – только начинает просыпаться исполинское существо, поглощающее своей пастью всю дневную праведность жителей, что теперь торопятся стянуть с себя галстуки и найти пассию на ночь. Оно усыпляет порядочность, загущает краски и смешивает в единой палитре всё, что попадается под ползущую лапу. Юнги даже не в курсе, сколько они прошли и в какой части Сеула находятся. Он просто шатается около Намджуна, дышит ночной прохладой и думает, что сейчас хорошо. От Кима пахнет табаком, пивом и дорогим парфюмом. Он не может пользоваться дешёвым, говорит, зачем тогда вообще тратиться, если никакого прока нет. — О, вот и пришли, — оповещает Нам. — Баския. Ты ведь хотел на его выставку. Получите, распишитесь. — Как ты… — Ты говорил об этом пару лет назад, а я тут в интернете наткнулся на афишу с показом его картин, — Намджун делает последнюю затяжку и выкидывает сигарету. — Пошли? — Закрыто ведь, — скептически напоминает Юнги, но следует за младшим к заднему двору. — Да, но есть Хосок, — ухмыляется Намджун. Тощий кореец с острыми чертами лица в костюме охранника, встречает у чёрного входа в галерею. Оборачивается по сторонам, и торопит парней. Запирает железную дверь на массивный замок. Ким треплет знакомого по плечу и зовёт Юнги за собой. Они проходят по коридору, делают несколько поворотов, пока не попадают в главное помещение галереи. Охранник включает картинную подсветку, а Юнги задерживает дыхание, оказываясь в экспрессионистской вселенной Баския. Сомкнутые челюсти нарисованных людей, резкие линии выдуманно-урбанистических ландшафтах. Яркие цвета, тем не менее, имеют особенность выглядеть мрачно. Мин разглядывает это всё со стороны, а Ким проходится вперёд, направляясь к громадному полотну. — «Верхом на смерти», — объявляет Юнги, приблизившись к младшему. — Восемьдесят восьмой… Он умер в тот же год. — Обсмеял смерть, да? — усмехается Намджун, всматриваясь в детали, чуть склонив голову. — Мне нравится эта, — заявляет Юнги, уходя чуть влево. Картина, по большему счёту состоящая из четырёх цветов. «Череп». — Что в твоей голове, Мин Юнги? — низким тоном спрашивает Намджун. Тот кривит губы и уходит в противоположную сторону рассматривать «Ядовитый оазис». По пути они натыкаются на круглосуточный магазин, и Ким тащит туда Мина. Они покупают дешёвое вино и две шоколадки. Пьют вдвоём из одного горла по очереди. Юнги откровенно кайфует от всего, что происходит вокруг: краски насыщенные, синие и градиентные с наступающим утром. Река Хан безликая, спокойная, отражает на своей поверхности другой город. Там всё такое же, но отчего-то Мину думается, что если туда попасть, то будет лучше. Кто-то ведь и правда, нырял в это Зазеркалье Сеула, находя там своё счастье. А счастье порой бывает смертельным. Ему нравится, как шаркают подошвы по асфальту – его поношенные кеды, с развязанными шнурками идеально сочетаются с походкой героя артхаусных фильмов о человеке, который держит лезвие во рту. Улыбается, плачет, хохочет и воет от тоски – сразу всё в одном флаконе, такое разбавленное горько-сладкое несчастье. Это есть в его глазах – привлекает других. Намджун тоже купился. Личностью, внешностью, мыслями. Белые волосы, бледная кожа, неряшливость в словах и движениях – никотиновая лёгкость существа под боком. Он понимает Баския, видит черепушки насквозь, рисует поломанных уродцев – Нам видел – они прекрасны. Юнги изображает весь этот уродливый цирк на листах, обнажает, соскабливает кожу и мышцы, добирается до костей и находит «душу» – обличает чужие страхи и ненависти вот так легко. Он даже не понимает своей красоты, этот Юн, который вырывает из рук вино и делает несколько глубоких глотков, ведь до одури хочется найти джинна на дне бутылки. — Почему именно нео-экспрессионизм? Из всевозможных вариантов, почему тебе нравится именно этот? — громко требует Намджун. — Многие под картинами подразумевают оболочку – то, что снаружи, — произносит Юнги. У него заплетается язык, и путаются слова. — Но изображать то, что может увидеть любой – для этого есть фотография – пойманные моменты прекрасны. Я обожаю снимать… но экспрессионизм, сюрреализм, модернизм… ну, знаешь, всё то, что показывает внутренности художника, действительно завораживает. Вот они – копошитесь в них, рассматривайте новые грани реальности. — Тогда почему ты перестал рисовать? — припоминает Намджун. — Слишком много дерьма, — отчеканивает Юнги и откусывает шоколадку, пачкая уголки губ. IAMX – Fire And Whispers #nowplaying Они добираются до дома старшего, который находился ближе, с трудом. Попадают в замочную скважину с четвёртого раза и щелчок ригеля оглушителен для пустого коридора. Вваливаются внутрь с пьяным хихиканьем и шикают, поднося пальцы ко ртам друг друга. Из-за отсутствия света Юнги похож на призрака, а Намджун – на тень. Он делает шаг вперёд и оборачивает пальцами кисть Мина, всё ещё держащегося за ручку, чтобы не свалиться. Старший замирает. Ким прижимает Юнги к стене, а ладонь – к его груди. Слипшиеся пряди закрывают глаза Мина, а Джун осторожно убирает их, подцепляя кончиками фаланг. Скользит подушечками по левой стороне лица, заворожённо наблюдая за собственными действиями. Юнги цепенеет и не смеет двигаться с места. Ладонь соскальзывает с его груди, но Мин ни на шаг не отдаляется. — Блять, какой же ты… — шепчет, словно в бреду младший. Его пыл сбавляет обороты, а Юнги чувствует невесомое касание по запястью. Едва ощутимое, нерешительное, что неожиданно для обычно дикого Джуна. Он и сам невольно поддаётся навстречу, ощупывает пальцами горячую кожу, обводит контуры ногтей и изучает латентную реакцию. Ким жмётся плотнее и втягивает запах Юнги: ментол. Мажет губами по межключичной впадине, чуть прикусывая тонкую косточку. Мин не уверен, кружится ли у него так голова из-за манипуляций младшего, или из-за вина. Он хватается за худи Намджуна, а тот имеет наглость повернуть хёна лицом к стене, горячо выдохнув в шею. Нарисованный цирк уродов не сводит огромных глаз с живого шоу, когда они бессознательным образом, опрокидывая любые попадающиеся предметы, оказываются в спальне. Намджун запускает пальцы в короткие на затылке волосы Юнги, и примыкает губами к ложбинке. Целует медленно, засасывает и оставляет первый след на молочной коже. Упирается пахом в бедро и по-блядски трётся, вызывая мурашки у обоих. Его руки соскальзывают на ягодицы Юнги и сжимают, а тот прогибается в пояснице и упирается лбом в стену, теряя воздух. Юнги не нравится своё положение, а потому он разворачивается, встречается с мутным взглядом Намджуна, и тянется за поцелуем. Мин совсем податливый, точно пластилин. Выгибается, никнет к грудной клетке, ответно целует так, что тело сводит судорогой. Это чёртово существо не такое пассивное, как выглядит с первой встречи. Атараксия размазывается по всем поверхностям и затмевается первым выпущенным стоном, когда Намджун кусает шею и тут же зализывает. Это не может не нравиться. Он всегда чувствовал себя салфеткой у ребёнка, хотя это и были его собственные руки: сминал, изрисовывал, марал. По рёбрам ладоней вечная грифельная стружка, втёртая едва ли не в кожу, татуировки, заметки, цепочка, подаренная кем-то. Шершавые ладони Намджуна под его футболкой. Они горячие, вездесущие и беспощадные. Доводят до исступления касаниями по груди и рёбрам. Ким царапает полосы выпирающих костей поперёк, а Юнги давится, прикусывая мизинец. Намджун стаскивает клетчатую рубашку с Юнги и отшвыривает в сторону. Толкает к стене, отчего Мин выпускает воздух с тихим «о», и наваливается сверху, вмазывая в тонкий картон. Он до боли стискивает бёдра, быстро отпускает и расстёгивает ширинку. Не отрывается от губ ни на секунду: языком изучает полость рта, проводит по верхнему ряду зубов и углубляется, мешая дышать. Вкус вина и сигарет мешается в вязкой слюне обоих, дыхание невпопад, а грёбаный Ким Намджун лезет пальцами в трусы и обхватывает член старшего. Тот мычит что-то нечленораздельное и поддаётся бёдрами вперёд. Перед глазами проплывают оскалы Баския, его рисунки оживают, танцуют вместе с уродцами Юнги и взрываются, рвутся, сгорают – Мину нравится огонь. До безумия, до мурашек по коже, что теперь вызывает Намджун. Он проводит фалангой по уздечке, одновременно засасывая мочку уха, зубами цепляя круглую серёжку, чуть оттягивая. — Что ты задумал? — с придыханием вопрошает Юнги, опираясь лопатками о стену. — Хён, помолчи хоть раз, — бормочет Намджун в само ухо. Мин хмурится, рыскает руками меж их телами и находит пояс Кима, расстёгивая пряжку дрожащими пальцами. Свободной рукой надавливает на грудь Джуна, заставляя отдалиться от себя. Смотрит пристально на изученное за годы лицо. Этот… извращенец с повышенным ЧСВ, философский ублюдок, о дерьме которого Юнги знает всё. До мельчайшей подробности. Он ничем новым не открывается, но Мину не знаком такой Намджун. Глядит сверху-вниз, губы пухлые и влажные, спесь вычерчена яркой вывеской: «Мудак!» и нужно остерегаться. Но Юнги принимает позицию «секса по дружбе», ухмыляется, смотря в глаза, и ловит с маниакальным удовольствием смену выражений, когда оборачивает фалангами напряжённый член Намджуна и проводит по всей длине. — Поменяем локации? — хрипит Ким, примыкая лбом ко лбу Юнги. Ему приходится немного сгорбиться, потому что старший ниже. Немного помедлив, Мин кивает, и Намджун поднимает его. Юнги обхватывает ногами талию Джуна, пока тот делает несколько шагов до кровати. Опускаются со скрипом, попутно избавляясь от ненужной верхней одежды. Юнги бледный, истощённый и такой миниатюрный, что страшно поломать. Намджун пропитывается непривычной обоим нежностью, что начинает расцеловывать впалую грудную клетку, облизывать соски, прикусывать и оставлять влажные дорожки на рёбрах. Новый вид изучения человеческой анатомии. Бесплатное фрик-шоу с двумя полу-калеками, у которых завтра приравнивается теории невозможной относительности. Оно просто не настанет. Однажды, конечно, или прямо сейчас, когда сердца аритмично колотятся в глотке и стучит в висках. Штаны вместе в боксерами отправляются на пол, и остаются бесстыдно оголённые тела: светотени, вспыхнувшего алым рассветом Сеула, кладутся на кожу из приоткрытого, не занавешенного окна. Пусть слышат, как звучит отчаяние. А в чём оно? В одиноких завтраках-обедах-ужинах, в ходьбе на автопилоте по самым опасным кварталам, лишь бы скорее полоса куда-то внутрь. Было бы прекрасно. Но сейчас Намджун проскальзывает пальцами в открытый рот Юнги и наблюдает, как старший, принявший свою роль, вожделенно посасывает и издаёт неприличные чмокающие звуки. Смотрит в глаза, хочет впитать ту же пылкость, что во взгляде напротив. Вылизывает пучки, хватается за ладонь сам и прикусывает указательный. Ким залипает на столь похотливом старшем, который трётся коленом о его стояк, и выходит из полости рта, подставляясь ко входу Мина. Тот тяжело дышит и Намджун склоняется, целуя аккуратный нос, щёки, лоб, пока не дойдёт до губ, пропихиваясь в сжимающуюся мышцу фалангами. Намджун не первый. Оба знают о похождениях друг друга – побывали на всех фронтах. Никто из них не против, не ревнует – нет смысла. Ким даже не уверен, изменится ли что-то после секса. В конце концов, Юнги может заявить, что они отлично повеселились и поныть, что Нам был слишком груб – боли в спине. Растягивает, довольствуясь ответной реакцией: дрожащие веки, влага на ресницах и отдача. Мин насаживается на пальцы, мечется по постельному белью, сжимает хлопковые простыни и матерится – просит не тянуть. Намджун слушается и выходит. Раздвигает худые ноги Юнги шире, рассматривая представившуюся картину, пытаясь ознаменовать каждую деталь. Плоский живот подрагивает, грудная клетка с расцветающими красными пятнами вздымается. Рассвет крадётся по его коже, освещает мурашки, лицо. Намджун невольно заглядывается, потому что в этот момент хён, обычно ленивый, грубый и уставший, едва ли не само произведение искусства. Он плавно проводит костяшками запястья по внутренней стороне бедра, едва ощутимо, отчего старший лихорадочно выдыхает и ударяет кулаком в плечо. «Не таращься», — заглушается последующим стоном на выдохе, когда Намджун подставляет головку и водит, мучительно медленно внедряясь вовнутрь. Юнги подаётся вперёд, выгибается в пояснице по-непривычному ломко, словно собирается раскрошить позвоночник. Его липкие ладони на плечах Намджуна, ловящего кайф от узости хёна. Делает первые движения, пробует и смакует, держась за худые лодыжки, а Мин вновь ругается, поднимается, обхватывая Джуна в замок ногами и берёт правление в свои обязанности, окутывая руками шею и примыкая к губам. Переломанные недо-мудрецы с извращённой любовью получать болезненные ощущения, но становящиеся крышесносными, как только Нам находит заветную точку и вдалбливается в неё, вырывая хрипы собственными губами. Он позволяет Юнги положить себя на лопатки, а тот самозабвенно начинает двигаться, смотря пошлым взглядом. Он всегда так смотрит. Мутно, лениво – похуистично. Даже сейчас, прибавляя в темпе и открывая-закрывая рот, может заморозить, расчехлить и вывернуть наизнанку. Знает ли Юнги, как действует на Намджуна? Разрядка давит со всех сторон. Ким рычит, тянет на себя и прижимает ко взмокшему телу такого же вспотевшего Юнги. Старший запускает руку меж их животами и рьяно надрачивает себе, в то время как Нам стискивает бледные бёдра Мина. Всё катится в бездну. Она разверзается манящими обещаниями получить животное, первородное удовольствие. Патока внутри разливается теплом, в лёгких недостаточно воздуха, рот жадно выхватывает кислород, но тщетно. Ведутся в душном круговороте, сплетают пальцы, царапают острые хребты позвонков. Тонут, бьются в судорожных конвульсиях и басисто рычат. С уст Юнги слетает фатальный сдавленный стон. Пальцы на ногах рефлекторно поджимаются, он сжимает Намджуна внутри, пачкает себя и Намджуна спермой. Ким делает несколько последних толчков и изливается внутрь. — Говнюк, — морщится Юнги и тычется в плечо Намджуна, расслабляясь. Ким курит как паровоз. У него мания тащить себе в рот прочий яд. Лежат в кровати, наблюдая, как утренняя серость окутывает Сеул. Будет дождь. Этот пейзаж больше похож на постер к самому скучному кино. Намджун посмотрел бы – ему нравятся драмы. — Я и не знал, что ты можешь так, — глухо смеётся Ким. Юнги под боком выдыхает сизое облачко и облизывает пересохшие губы. Они всё ещё мокрые, тело жутко болит, внутренние мышцы бёдер растянуты, но в душ идти сил нет – нужно отдохнуть. — А я думал, ты импотент. — Ну и скажи, почему мы раньше не трахались? — вновь спрашивает Намджун. — Потому что иди нахуй, Нам, — кривится Мин. — У меня всё болит, блять. Юнги тушит бычок и поднимается с кровати, направляясь в душ. Нам думает, что у Мина классная задница и улыбается. В клубе громко. Юнги принимает заказы, делает коктейли и вливает в посетителей литры алкоголя, чтобы те бессмысленно и отвратно извивались на танцополе, и, позже, под кем-то. Музыка противная – новый ди-джей ужасен, он крутит новинки, которые выдалбливают битами в висках. Мин пытается быть дружелюбным, потому что сегодня в зале босс, а если тот заметит, с каким выражением Юнги наливает текилу юной особи с подводкой на осунувшемся лице – уволит. Он скалится, обнажает ровные зубы и упирается локтями в стойку, выпячивая зад на всеобщее обозрение. — Плохой день? — интересуется сомнительного возраста парень, короткими пальцами обхватывая ножку сосуда. — Это я должен спрашивать, — напоминает Юнги, стараясь быть вежливым. — Да, но ты выглядишь хреновее, — пожимает плечами тот. — Тебе-то хоть восемнадцать есть? — протирая стакан, уточняет Мин. — Мы не продаём… — Да брось, всем насрать, — парень забирается на высокий стул и выпивает залпом текилу, требуя ещё. — Время не важно, годы не важны, теории исчисления по цифрам от даты рождения – тупая попытка человечества сдержать других, чтобы воспитывать подольше, внедрить свои правила, знаешь. Жизни поебать, сколько тебе лет. — Ладно, проповедник, надеюсь, ты заплатишь за выпивку, — соглашается Юнги. Брюнет ослепительно лыбится и вытаскивает из кармана помятые купюры – хватит ещё на четыре порции. — Ты так и не ответил, плохой ли у тебя был день, — припоминает посетитель. — Вполне себе среднестатистический. — У тебя засос на шее, — подмечает парень. — Понравилось? — Слушай, не мог бы ты просто пить? Иди, потанцуй. — Если тебе понравилось, то ты должен повторить. Удовольствие – лучшее, что придумала природа. Так что трахайся, пока можешь, — советует посетитель. Он выпивает ещё одну порцию. Зажмуривает глаза, но не от терпкости напитка – Юнги различает. Парень стоит так несколько секунд, сжимает бокал так, что стекло лопается под давлением и ранит ладони. Он резко вдыхает и смотрит на причинённый ущерб. Мин пытается разжать маленькие пальцы, осматривает на наличие осколков и тут же оборачивает чистым полотенчиком, в миг пропитывающимся кровью. Не обращает внимания на то, что остальные пялятся. К ним подходит второй бармен и интересуется всё ли в порядке. — Слушай, замени меня на десять минут, ладно? — просит Юнги. Тот соглашается, а Мин покидает рабочее место и ведёт парня в туалет, лавируя между людей с мордами животных и змеиными танцами. Приходится нелегко, но вскоре дверь уборной для посетителей отрезает от громких звуков. Лампы дневного накаливания превращают лица в болезненные гримасы. Парень наблюдает, как Юнги убирает полотенце и уже внимательнее высматривает кусочки стекла – достаёт пару незамеченных под чужое шипение, подносит кисть к крану и аккуратно обмывает. Сам не знает, какого чёрта, но делает всё так заботливо, что второй содрогается и кусает губу. Мин смотрит в зеркало на побелевшего полотном юного алкоголика. Красные струи смываются в септик. — Нужно будет забинтовать. У тебя всё нормально со свертываемостью? — тот лишь кивает. Юнги, прихваченным ещё одним бумажным полотенцем, временно перевязывает разодранную ладонь. — Ну, всё. Мин хлопает парня по плечу и закуривает. Тот просит сигарету и неумело затягивается, раскашливаясь. Юнги усмехается с реакции – совсем юный. Сейчас, в свете диода, это виднеется как нельзя лучше, несмотря на уставшие глаза и лохматые волосы. Он сглатывает и тушит окурок о стену, смотрит почти отчаянно и в резком порыве тянет Юнги на себя, целуя в губы. Странная благодарность, но Мину нравится и сладкий привкус, примешанный текилой с табаком, и руки у себя на лопатках. Чуть толкает незнакомца, усаживая на подоконник и сжимает плечи, впиваясь худыми пальцами. Тот отстраняется, смотрит болезненно, поджимая влажную дрожащую губу, и опадает лбом на плечо Юнги, заметно содрогаясь от плача. Мин растерянно не знает, куда деться, а парень ревёт и шмыгает носом. «Они сказали, что стадия неоперабельная» — различает среди прочего потока слов Юнги и, кажется, обнимает крепче всхлипывающего подростка. Больше он его не видел. Намджун не в своей тарелке. Он злой и нервный, интенсивно набирает что-то в маке и жмёт на «Ввод» по нескольку раз, едва ли не ломая клавиатуру. Матерится и сжимает челюсти под пристальный взгляд Юнги. — Я даже имени его не знал, — вдруг произносит Мин впервые за две недели после встречи с умирающим парнем. Ким не отвлекается, но спрашивает «Чьё?». — Он плакался мне в плечо около сорока минут, а потом пожелал хорошо провести эту ебанную жизнь и ушёл. Намджун отрывается от мака и теперь уже смотрит на старшего. Тот придерживает блокнот с рисунками левой рукой и пытается что-то нарисовать, лишь бы отвлечься. Исхудавшее плечо Юнги открылось слетевшим с одной стороны полосатым кардиганом, под которым безразмерная алкоголичка. Длинная шея с чуть выпирающим кадыком и россыпью мурашек. Рукава подняты, открывая вид на хрупкие, скульптурные руки в мазках из карандашной стружки по рёбрам ладоней. Он и сам похож на выдолбленную изо льда статуэтку. Эфирный, занятой и поломанный сотню раз собственными мыслями. — Тебя беспокоит чужая смерть? — спрашивает Нам, как бы припоминая умершего отца. — Его отчаяние. Он так жить хотел, а мы с тобой в дыре живём и силимся сдохнуть путём заглатывания всякой дряни. — Жизнь та ещё блядь. В ней багов больше, чем в системе видновс, — Джун вытягивает ноги с протяжным стоном. — Хочешь, помогу расслабиться? Звучит двусмысленно. Юнги перестаёт бессмысленно водить карандашом по листку и откидывает в сторону, а Намджун оставляет мак с оповещениями новых сообщений. Его не волнуют чужие ошибки сейчас, когда это скелетное существо, фетишистов эталон, стягивает с себя штаны вместе с бельём и раздвигает ноги. Стало обычным делом вот так отдаваться друг другу – нет ни обязательств, ни обещаний о вечностях. Они просто трахаются. Юнги изнывает, Джун зализывает оставшиеся следы после позавчерашнего секса и ставит новые. Мин мямлит, что он придурок и выгибается. Посылают морали к чёрту – в самый ад, пусть там и тлеют топливом для их будущего котла. Вбивает в диван, и тот противно скрипит, потому что лет ему больше, чем Намджуну, это точно. Несмотря на имение своей квартиры, Юнги просто не может там находиться – родным и не пахнет. Здесь лучше. Или это просто Нам, который целует, дышит в ухо, готовый поклонятся резным ключицам. Ненормальность бьёт током, неправильность сжимает горло, продавливает сонную артерию – оба задыхаются друг другом, а потом отрицают, что это значит что-то большее. Им хорошо, а значит, ничего плохого. Не изменяют кому-то, кто ждал бы дома – попросту таких не существует. Но на какой-то неделе Намджун кашляет так, что его сгибает пополам. Он постоянно в кедах, несмотря на погоду и вязкую слякоть. Сезон дождей. Юнги подорвался с места и ему было страшно. По-настоящему страшно, потому что Кима трясло. Он фактически задыхался, цеплялся за одежду Мина и говорил что-то неразборчивое. В конце концов, пришлось вызвать скорую. Медсестра в белом чистом халате после получаса осмотров сказала, что возможна проблема с бронхами и нужно провериться – его увезли, а Юнги остался один в грязной, набитой макулатурой и дисками квартире. Мин не спал всю ночь, работая, но утром он плетётся в больницу, прикупая пару апельсинов и банановое молоко. Находит палату Намджуна и ставит бумажный пакет на тумбу, усаживаясь на кровать. Тот читает. Что-то из Гюго, вальяжно листая страницы потрёпанной книжицы в мягкой обложке. Поднимает глаза на Юнги и ухмыляется с обеспокоенности старшего. — Лучше бы сигареты принёс. Смерть как хочу курить. — Сдохнешь, если будешь курить так много, — парирует Мин. — Почему ты не сказал, что у тебя бронхиальная астма? — Оу, хён, ты боялся, что я откинусь? — Намджун театрально умиляется и получает лёгкую затрещину. Его выписывают через пару часов после всех обследований. Ничего слишком серьёзного, но рекомендуют больше следить за здоровьем. Юнги забирает его в свою квартиру, потому что у Нама нечем дышать, и обещает позаботиться. Сменяются локации, а герои остаются прежними. Эти старые потрёпанные, как страницы намджуновых книг лица, бумажные руки Мина на его надплечьях и серьёзный взгляд: «Попытаемся бросить вместе». Джун замирает на секунду, как и Юнги. Вместе непутёвым эхом отталкивается в черепной коробке, преображаясь в какое-то дурацкое слащавое обещание. И самое смешное для них, что это так непривычно – заботиться о здоровье, потому что не их метод жизнедеятельности. Разрушение, не созидание своих организмов, а полная взаимная аннигиляция. Юнги хреново готовит куриный суп, и они заказывают китайскую еду. Намджун работает на дому, потому что всё ещё слаб. Шмыгает носом – простывший, затраханный. Курит реже, но всё же отказаться вот так не может – не хочет себе синдром «ОРЗ». Юнги уходит на работу, а Ким спит в его кровати, слушает его диски и читает. Называет себя в шутку домашним клопом, отправляет по почте готовые доклады и презентации для студентов, которые отдают неплохие деньги за то, чтобы ничего не делать. Намджуну не в тягость – он умный. Юнги приходит рано утром, а Ким разглядывает альбом со старыми рисунками, находя портреты. Смеётся над перекошенными рожами экспрессионистского видения старшего. — И правда, в твоей голове ебаный хаос лет со… во сколько лет ты начал заниматься этим? — Не помню, — буркает Юнги и отнимает альбом. — Такое ощущение, что я тебя не знаю, — Намджун усаживается на кровати, по-турецки складывая ноги. — Познакомимся поближе? — Что за бред… боже, просто заткнись и прими жаропонижающее, я в душ. — Я к Хосоку сегодня пойду, — заявляет Ким. Юнги выходит из ванной, покрытый мурашками, и вытирает мокрую голову хлопковым полотенцем. Кидает колеблющееся «ладно» и собирается, наконец, прилечь поспать. Сегодня в клубе случилось пару неприятных инцидентов, и два бокала от виски разбились о стену – парни не поделили какую-то девчонку, которая, по всем законам мелодрам, предпочла скрыться с кем-то третьим. Юнги не пострадал, но задолбался от подобных выходок опьяневших придурков. Не умеешь пить – сиди дома. Намджун тихо закрывает за собой дверь. Ему срочно нужно было проветриться – Хосок преподносит хорошие мысли, потому что умеет критиковать и анализировать. Они с Чоном знакомы много лет, и он до сих пор является тем, кто ставит мозги Кима на место. Его личный психотерапевт и лучший в мире человек-затрещина. Нам позвонил Хосоку, потому что просто не понимает, что происходит. Чон разливает кофе – он не пьёт ничего крепче чёрной жижи без сахара и кофеина. Намджун не против. Он сидит с щербатой кружкой в ладонях, греется, втягивает запахи жилища: жареные зёрна, сандал и мази для суставов. Помимо работы охранника, Хосок хореограф в каком-то детском центре – раздаривает свои мечты другим. На свои уже давно забил. В студенческие годы он был солнцем, хотя странным образом совмещал в себе все имеющиеся тени. Слова слишком резали тех, на кого они выльются. Острый взгляд, скрипучий голос. Хосок обводит аристократическими пальцами ободок кружки, раздумывая над положением Намджуна. Словно собирается вывесить приговор, отдать на поруки палачу и выкрикнуть тем же жёстким голосом: «Голову с плеч!». Отчего-то Нам думает о Червовой Королеве, потому что перечитывал Алису пару часов назад. — Все мы время от времени изображаем непотопляемость, — декламирует Хосок. Намджун лишь фыркает: —Но Джон и правда не терялся перед лицом неприятностей. И грустно было видеть, что он дрогнул. Я читал «Голливуд», — он делает глоток кофе и кривится – горький. — Изображение непотопляемости наше единственное средство для выживания, да? А ты знаешь, что не тонет? Дерьмо. В том, чтобы быть дерьмовым есть свои преимущества. — Только ты уже начинаешь сдавать позиции. Скажи, что ты думаешь, когда смотришь на Юнги? Какое красивое у него лицо? Пальцы, вены на руках, лодыжки. Потом ты поднимаешься и целуешь его? И что дальше? Ты поймёшь ответ на этот вопрос только тогда, когда не захочешь трахаться. Когда не хочешь заниматься сексом, а просто целоваться и дышать им, то ты всё – ты проиграл. Твоя непоколебимая вера в собственную непотопляемость крошится на глазах. Ты… — Не говори этого. — … Влюблён, — заканчивает Хосок. Намджуна пробирает дрожь. — Юнги пошлёт меня? — Возможно. Он слишком безответственный, свободолюбивый и ленивый. Он художник. Люди искусства любят только искусство. Намджун собирает минимальные пожитки и уходит к себе домой. Там холодно и он всё ещё простывший, но всё лучше, чем нагнетать себя замечаниями, о которых говорил Хосок. Юнги не особо возражал, хотя кривил рот и напоминал принимать лекарства. Ким бросил любимое «Ладно» и скрылся. И теперь он один, потому что нельзя. Нельзя вот так позволять кому-то вклиниваться в себя. Он ругает Хосока, потому что тот поселил эту мысль гадким ростком. Не обнажил правду, вовсе нет, а просто сделал неправильные выводы из всей ситуации. Джун сам виноват, что пошёл. Ему нужно было высечь из нутра это дурацкое ощущение, но Хосок лишь сделал хуже. Остаётся надееться, что без должной подпитки росток увянет. Пластиковое деревце мерцает сиреневым. Слева и справа от него ещё несколько похожих, вдоль по проспекту, до самого поворота. Отражаются в витринах вместе с прохожими, которые идут двумя потоками. Каждый из них думает, что двигается вперёд, в то время как соседний человек – обязательно назад. Юнги заходит в продуктовый и выбирает то, что можно приготовить быстрее всего, когда ему звонит Намджун. — Где ты пропадал? — вопрошает Мин, разглядывая состав еды на выброс. — Думал кое над чем. Ты где? — Зашёл в круглосутку, — Юнги кладёт упаковку водорослевых чипсов в тележку. — Купи кальмаров, у меня есть пиво. Жду у тебя в подъезде, — Нам сбрасывает звонок, а Мин хватает пару пачек сушёных морепродуктов и идёт на кассу. Намджун рассекает воздух, медленно делая шаги из угла в угол. Никого нет. Двери плотно заперты, железные и холодные – они вселяют вселенское недоверие к ближнему своему, что вполне оправдано практикой. Оставь дверь открытой и из помещения обязательно всё вытащат. И к сожалению, это касается не только квартир. Пытаться тяжело. Ковыряться в себе, анализировать и понимать - всё это слишком муторно. Утомляет, выкачивает силы и останавливает на полпути к другим действиям. Намджуну до одури хотелось позвонить Юнги, но тот ведь всегда отвечает с теперь раздражающим сарказмом. «Секс по дружбе» звучит так же бредово, как и «Жизнь на Марсе» – где-то в фантастических вселенных Брэдбери. Нам искренне верил, что такое возможно, но, увы, он прокололся. Девять дней как показатель того, что он скучает. Юнги шаркает подошвами по бетонному полу. Шуршит бумажным пакетом и на ходу вытаскивает ключи из заднего кармана. Он осматривает Намджуна, слабо поприветствовав поднятой ладонью, а тот показывает упаковку с пивом. — Как жизнь? — интересуется Ким, пока Мин отпирает дверь. — Как всегда, — отвечает и проходит первым. Намджун запирает замок и стягивает ботинки. — Почему ты не появлялся эти дни? — Дел было много, — отзывается Ким и чешет затылок. Юнги копошится на кухне, выкладывая шелестящие упаковки с продуктами, а Намджун ставит пиво на стол. Усаживается на твёрдый стул и постукивает пальцем по своему бедру. Всё слишком напряжённо. С обоих сторон одинаково заряженные электроны без возможности столкнуться. Юнги в самом деле всё ощущает на интуитивном уровне и отвечает большей холодностью, чем требуется. Ему непривычно положение молчания с Намджуном – с кем угодно, но не с ним. Обычно они немного разговаривали, но то были правильные паузы, ничего не значащие – слова просто кончались и чёрт с ними. А теперь ему нужны целые предложения, но в голове ничего – полый бесполезный шар. Он задаётся вопросом, когда всё пошло под откос и выходит простое уравнение с одним решением: секс. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет с нами? — вопрос медленный, обдуманный и, наверное, самый болезненный за всю историй вопросов. Похоже на "Нам нужно поговорить", «У меня к тебе серьёзный разговор» – кажется, даже превосходит их вкупе с данной ситуацией. Намджун не единственный, у кого была тошнотворная неделя. Юнги разъедали эти слова несколько дней, в то время как младший исчез, ничего толком не объясняя, и, какие бы чувства, если они есть, не связывали их, нельзя вот так убегать. Руки Мина застывают в воздухе над нищенским раскладом еды: лапша, сушёные морепродукты, два питательных батончика – он ужасно питается, и Намджун знал это, но именно сейчас подмечает желание вмазать Юнги по челюсти и заставить есть нормальную пищу. Именно сейчас тощий лик своего друга кажется таким жалким, что его надо бы отправить в больницу на обследование. Именно сейчас Намджуну хреновее всего, потому что сердечная мышца, каким бы он ни был реалистом, сжимается. Вопрос виснет в воздухе безответной причиной их напряжённости. Нам не знает ответа. Он мог бы рассказать всё о теории электролитической диссоциации, человеческой анатомии или о течениях философии двадцатого века, потому что его любимая, но Юнги Намджун ответить не может. — Если бы ты сказал, что ничего и не будет, и почему я кидаюсь риторическими вопросами, то было бы гораздо удобнее, — выводит Мин. Он облизывает сухие губы и встаёт напротив Намджуна, смотря сверху-вниз. — Что происходит? — Я не знаю. — Нет, ты в курсе, — шипит Юнги. Он подаётся вперёд, бледными пальцами впивается в серую толстовку Кима. — Ты должен знать, потому что, блять, это из-за тебя происходит. — Хён, я... — Нам не успевает договорить, когда кулак Мина проходится по его челюсти. Его откидывает в сторону и Ким с грохотом падает на пол, ударяясь плечом. Юнги возвышается и гневно смотрит, но злость смешивается с диким отчаянием, что вырисовывается меж бровей тонкими бороздами морщинок. Кулаки сжаты до побеления костяшек, скулы и шея покрываются красными пятнами. — Ты, чёрт возьми, начал это! Какого хрена ты всегда исчезаешь в важные моменты, безответственный кретин?! Намджун поднимается и вытирает рот рукавом, кривясь, потому что замарался в крови. Юнги хоть и выглядит мелким, удар у него что надо. Смотрит зверьком и сжимает челюсти. Ким зажмуривается на секунду, подаётся вперёд и резко притягивает Мина к себе, прижимая к груди крепче. Юнги даже не пытается сопротивляться. Дышит в мягкую ткань запахом Намджуна. — Прости, — просит Ким, щекой прижимаясь к макушке. — Тебе лучше уйти, — глухо проговаривает Юнги. Они ещё какое-то время стоят, не шевелясь, опираясь друг на друга. Обоим кажется, что, если один сделает шаг назад, то второй упадёт. Нужно решаться, кто будет тем звеном, что разрушит продолжительное молчание в безнадёжности их обоюдного распада. Симулякр из их обоюдного взаимо-отвержения. Намджун просто хочет держать Юнги вот так, потому что это немыслимо приятно, а Мин прижимается, впервые за долгое время чувствуя, что не один. Однако Юнги вспоминает свои слова и выскальзывает из рук Намджуна по доброй воле. Ничего не происходит: планета не сдвигается с оси, не выливаются кислотные дожди и не взрываются солнечные кратеры – вселенной нет дела. Всё идёт своим чередом: люди, работа, дом, завтрак в восемь вечера, работа ночью и шум музыки у Юнги; чужие доклады, подозрительные компании, редкие газетные статьи у Намджуна. Страницы ворохом в его руках, со словами и предложениями – временный паллиатив, пища для мозга, чтобы занять хоть немного. Ким почти не спит, а Юнги после работы сразу валится в постель. Маленькие уродцы улыбаются большими ртами. Они ходят в своих в начищенных чёрных башмачках, оплачивают проезд и не отличаются друг от друга – матрица лиц и тел; матрица идей и понятий. Публика, жаждущая зрелищ, скалится, обнажая ряды зубов, как только на их глазах происходит что-то действительно яркое. Представление чьей-то драмы. Девушка кричит на парня, что они должны расстаться. Что они разлюбили, или она – кто-то из них наверняка разлюбил. Так гнусно. Ведь каждый из этих ртов, повторяющий любезности, обещающий что-то, рассказывающий интересную шутку, прячет за собой тысячи других секретов. Сначала он или она занимается оральным сексом на стороне или с какой-нибудь шлюхой, а потом возвращается домой и целует человека, с которым живёт большую часть жизни, говорит машинальное «люблю», по сути, ничего не значащее, и отворачивается на другой бок. Но маленькие уродцы нуждаются в ком-то рядом. Зависимость быть привязанным. Любовь делает из людей лицемеров, норовит творить вещи абсолютного безумства, лгать по пустякам, прикрывать свои гадкие недостатки преувеличением мнимых достоинств. И шутка в том, что любой, подкошенный хоть каким-то намёком на эйфорию влюблённости, отказывается от свободы. Становится социальным наркоманом, добровольно напяливает на себя путы и привязывает к себе второго. Только парадокс в том, что человек изначально не может быть свободен. До какого-то момента, возможно, он себя таковым ощущает, но рано или поздно свобода ломает. Юнги приходит в ужас, когда обнаруживает, что стал зависимым от чего-то похуже сигарет. Намджун. Когда он был рядом, то это не ощущалось настолько остро. Не расплывалось по телу липким холодом, не застревало в глотке шершавым комком. И сейчас, когда Мин прокручивает лоскуты воспоминаний интимной близости, он задаётся вопросом, почему нега, патокой согревающая низ живота, становится такой колючей? Прошло семнадцать дней с тех пор, как он сам попросил Намджуна уйти. Лично запустил себе пулю в лоб. Юнги сжимает кулаки и поднимается с дивана – он больше не может терпеть. В квартире Кима бардак. Это его классическое состояние, но вкупе с аморфным обладателем, который сидит за маком, атмосфера стоит самая что ни есть мерзкая. Намджун проверяет почту. Письма целым списком запросов и предложений выстраиваются в ряд. Эти электронные тараканы, от которых, сколько ни избавляйся, проку нет – приползают снова, мешают и раздражают. Но Намджун должен быть внимательнее, потому что где-то среди спама находится и его работа. На столе несколько кружек с чёрными осадками кофе. Сколько бы раз Ким не думал избавиться от них всех, ничего не выходит. Упаковки китайской еды на вынос, палочки в соевом соусе и крошки от чоко-пай. Недоеденная груша. Намджун даже не в курсе, сколько дней он не спал, потому что накопилось слишком много работы, или же он просто чересчур на себя возложил. Когда Джун слышит глухой стук в дверь, то думает, что это пришла соседка, проверить, а не помер ли Намджун. Он потирает уставшие, покрасневшие от напряжения глаза и заставляет себя подняться, потому что даже спустя минуту удары не прекращаются. Шаркает босыми стопами по полу, по пути откидывая в сторону пачку от печенья, и отпирает засов. Намджун полагает, что будет забавно увидеть лицо дамы средних лет, когда ей откроет парень в трусах и майке. Вместо волнующейся соседки, на пороге стоит Юнги. У него в ногах пухлая сумка, а вид самый что ни есть решительный. Смотрит исподлобья, всё такой же бледный и худой. На нём висит чёрная толстовка с длинными рукавами. Мин шарит в кармане потёртых джинсов и просит Намджуна вытянуть ладонь. Младший беспрекословно выполняет, и из пальцев Юнги выскальзывает небольшой жёлтый брелок. — Утёнок? — В десять вечера я не собирался искать уток для ванн, так что просто... — Мин не успевает договорить, когда Намджун, схватившись за ткань толстовки, нагло притягивает к себе, сжимая в объятиях. — Ты запомнил? — Мы фактически в подъезде и ты всё ещё почти голый, — напоминает Юнги, щекой упираясь в ключицы. Ким спохватывается и захлопывает дверь, не забыв затащить внутрь и сумку Мина. — Я сдал свою квартиру студенту. Он похож на обезьяну, но платить обещал исправно. Так что, мне теперь, вроде как, негде жить. Намджун улыбается, а Юнги думает, что он выглядит как придурок, хотя и сам лыбится в ответ. Просто губы растягиваются и это не контролируется. Он прочищает горло, отворачивается и проходит в родную, грязную квартиру, которую нужно привести в порядок. Возможно, они даже попытаются привести в порядок себя. Но Юнги не хочет размышлять о будущем сейчас. Он просто блаженно прикрывает глаза, когда такой тёплый и родной Намджун жмётся сзади, дышит в макушку, покачивая их из стороны в сторону в своей купели из рук.