Три забытых слова

      — Подайте Христа ради. Подайте Христа ради. Подайте ради Христа…       Сквозь сонмы ходячих мертвецов я вижу трясущиеся руки. Они сжимают пластиковый стакан, наполненный до краёв лишь воздухом, в тщетных попытках не обронить его. Губы дрожат на ветру. Потрескавшиеся и сухие, они еле открываются и произносят три забытых слова:       — Подайте Христа ради…       Меж толп бездушных живых трупов я каждый день высматриваю укрытое морщинами лицо старушки. Редкие пряди волос, обвисшая кожа, пустые глаза. В дождь она здесь, в град она здесь, в снег — здесь, в бурю… Здесь. Всегда здесь! Всегда вторит:       — Подайте ради Христа…       Минуя сборище остолопов, пробираюсь к бабушке. Вновь она стоит у стены дома — единственный живой человек на этой улице. Волосы — серебристые и тонкие, покрыты старым потрёпанным платком, таким же старым и потрёпанным, как вся её одежда. То ли платье, то ли халат — цветастый, словно луга весной. Я достаю купюру и, как всегда, аккуратно свернув её, вкладываю в пустой стакан, дрожащий вместе с ослабевшими руками.       — Да благословят тебя небеса!       Так тихо… Почти неслышно…       Я подхожу к ней каждый день, однако… Однако она, наверняка, меня не помнит, как не запоминает и эти стада, идущие прямиком ко дну. Её память уже давно не держит столько чуждых, абсолютно не нужных образов, лишь только пару родных фотографий, прибитых гвоздями к сердцу да к деревянным крестам на кладбище, и:       — Подайте Христа ради…       Бедная. Хватит. Довольно молить демонов о спасении! Никто из них, никто не остановится, чтобы взглянуть в твои пустые глаза и бросить пару монет в этот укрытый паутиной, заплесневевший стакан. Ты молишь их: «Ради Христа», — но это имя давно забыто. Сейчас никому из них не нужна религия, не нужна человечность, не нужен менталитет и культура… Им не нужно милосердие. Лишь факты! Ты не вернёшь толпе эти монеты, а значит, не стоит и отдавать их тебе.       — Подайте…       Нет! Не продолжай!       — Подайте ради…       Замолчи! Не нужно распинаться перед ними!       — Ради Христа…       Им чужда доброта. Твои волосы серебряного цвета, а людям нужно лишь золото! Все они поддались гнили, все они идут и смотрят на тебя свысока. Воровка! Обманщица! Цыганка! Ведунья! Ведьма! Боже, да кем только не была ты в мыслях этих шакалов, этих чёртовых тварей, возомнивших себя ангелами! Ты видишь их серафимами, такими далёкими, снизошедшими с небес. А я улавливаю взгляды лишь глиняных херувимов — чёрных, измазанных грязью. Их крылья давно слиплись от сладкой жизни, они скованны свинцом недоверия и утоплены в мрачных деньгах.       — Подайте…       Кашель… Громкий, пронзительный. Твои ноги слабы, ты еле переставляешь их, но всё равно идёшь. А эти? Остальным же впору лишь немного податься вперёд, и они уже преодолеют километры, однако они лежат. Лежат, как свиньи в грязи. А те? Крупицы добрых и честных людей боятся подойти к тебе, дабы не быть осуждёнными этими прохиндеями!       Ты слышишь меня, о бедная больная старушка? Я видела тебя у могилы. Скольких ты потеряла. Муж, дочь, зять, внуки. Похоронила их всех в тёплой мягкой перине, а сама ходишь по холодным и режущим осколкам этого мёртвого мира. Теперь ты не зароешь пальцы в каштановые волосы внучка и не потеребишь голову, ты не дашь совета своей дочери и не скажешь, как сильно любишь мужа. Всё, что теперь может ощутить тепло твоих, казалось бы, остывших рук — это пластиковый стакан. Всё, что теперь ты можешь говорить прохожим это:       — …       Почему ты молчишь? Я слишком долго держала монолог, пора бы прервать его той самой фразой из трёх забытых слов. Почему твои руки больше не трясутся? Мои глаза не привыкли видеть твои ладони статичными. От чего твои губы сомкнулись, и их больше не колышет ветер? Я вижу новые неглубокие трещины на них, просто скажи что-то и они исчезнут. От чего твоё сердце больше не бьёт барабанную дробь?       Слишком много вопросов, верно?       Сквозь сонмы ходячих мертвецов я больше не вижу трясущиеся руки. Они не сжимают пластиковый стакан, наполненный до краёв лишь воздухом, в тщетных попытках не обронить его. Губы не дрожат на ветру. Потрескавшиеся и сухие они не открываются и не произносят три забытых слова:       — Подайте Христа ради.