Как Бонни и Клайд

Харли любила его. Искренне и, наверное, на всю жизнь, ведь где ещё встретишь такого красивого, такого отчаянного, такого безумного. Она любила в нем все: яркие глаза — самые яркие, они ослепляли, но смотреть в них было до одури приятно, — улыбку, отдающую весельем и горечью одновременно, белую, как и у неё самой, кожу. Ах, как замечательно они прыгнули в тот растворитель! И сменили свои прежние цвета вместе, что как бы значило, что в дальнейшем им вдвоём придётся искать новые. Квинн не может не улыбаться, вспоминая это. Улыбаться и глядеть на Джокера, сидящего рядом. Харли была готова отдать за него все. В прямом смысле все, потому что кроме него ей не нужно было ничего. И он у неё был. А значит, можно крушить все подряд и радоваться так долго, как только возможно, не утихая ни на мгновение. Иногда Квинн мечтала о том, как они умрут вместе. Как их там, Бонни и Клайд? Вот что-то примерно такое же. Только, нет, она не хотела, чтобы их расстреляли. Хотя, и такая смерть была бы лучшей, только пусть Джокер держит её руку в своей. Харли правда любила его. И не знала, взаимны ли её чувства. Но она не спрашивала — это было бы слишком просто для неё, любящей боль и веселье одновременно, поэтому она смеялась и страдала, прикидываясь то поехавшей идиоткой, то на редкость адекватным человеком. Квинн не знала, кто она на самом деле. Только Джокер знал. Он знал вообще все. — Харли, — шептал он, водя пальцами по её щеке, а она ластилась как кошка, закрывая глаза, пока губы сами расплывались в довольной улыбке. — Ты моя Харли Квинн, — Джокер провёл языком по её губам, но, когда она их приоткрыла, только оскалился. — И всегда будешь ей. Вот и ответ. Она — та, кем является с тех самых пор, как они вместе — слышите, вместе! — прыгнули в растворитель. И, пожалуй, это лучший момент в её жизни.