Белка и колесо

      Издалека рассмотрев крупную тёмную татуировку на плече Феди, освещённого крупными жёлтыми лампами под потолком, Андрей одобрительно закивал.       — А дорого? Деньги откуда?       Спустив рукав, Федя гордо приподнял подбородок и, растирая мятым куском ткани чёрные от мазута пальцы, со свойственной только ему обаятельной улыбкой протянул:       — Полкуска отвалил. Собрал бабло с этих «ключников» долбанных, которые замки менять сюда ходят. А то решили они, что у меня дешевле. Тьфу! — он показал фигу чумазыми пальцами и скорчил недовольное лицо, что тихим смехом поддержал Андрей. — Фиг им — я не дешёвка!       — Ты же не будешь их больше обдирать? — с театральной тревогой пропел Андрей, на что механик подыграл ему и в ответ ещё раз помахал фигой. — Чёртов чёрт, мне хоть не придётся перед тобой карманы все выворачивать?       — Да забудь ты, — ответил ему Федя, направляясь в другой угол гаража, всё так же потирая ладони запятнанным куском ткани. — Для братанов не жалко. Кстати, — он вытянул выдвижной ящик, который предельно громко загремел, прокатившись по металлическим ржавым салазкам и достал из него горсть шурупов. — Что с носом? Ты опять пить стал? Мы это уже проходили…       Андрей ногой пододвинул к себе невысокий пыльный табурет, ножки которого, скрипя, проехались по каменному полу гаража. Сев на табурет к самой стене, парень откинулся назад и коснулся своего распухшего носа, который весь день на работе невнятно побаливал, порой даже у самого глаза, нижнее веко которого стало темнеть, как вечерний тлеющий пейзаж за окном.       — Да нет, как видишь, трезвый и не злой, — произнес он. — Так, утро не задалось.       — Чего не задалось то? — спросил Фёдор, бросив на Андрея взгляд через крышу блестящего автомобиля.       — Да всё не задалось. Говорить вообще охоты нет, — помолчав, Андрей спросил: — Какое сегодня число?       Федя остановился, а потом, принялся рассортировывать шурупы, взятые из ящика, по небольшим пакетикам на столе.       — Семнадцатое же, — бросил он через плечо. — Ты чё, на работе не был?       Как же всё-таки медленно тянется время. А казалось, что целый год пролетел с того самого последнего утра, тринадцатого ноября, когда в голове не было неуверенности в чувствах Гены, когда его ещё можно было заключить в объятия, не боясь, что он вырвется и сбежит. Нужно было что-то делать с непониманием, образовавшимся из ниоткуда, но не было ничего другого, кроме бесполезных возвращений к тем дням, когда всё, казалось, позади.       — Вот поэтому я и уволился с вашего хвалёного логистического центра, — сам с собой беседовал Федя, увлечённо разбирая шурупы. — Даже если бы меня прав не лишили, я бы всё равно свалил. Нужны мне эти проколотые шины, пробитые сраным сторожем! Почему ещё ты не ушёл оттуда, я не понимаю. Блять, аж бесит!       — Лучше бы это всё было с работой связано, чем… — он заставил себя замолчать, но, похоже, Федя это заметил. Непринуждённо отвернувшись, сделав вид, что услышал позади какой-то шум, Андрей потупил глаза.       — Чем что?       Что могло быть хуже?       Если сделать вид, что не расслышал, возможно, Федя забьёт. А, может, и нет. Вопросительно посмотрев на приятеля, Андрей переспросил:       — Что?       — Что-что! Так что стряслось-то?       — Пришлось накостылять одному прохвосту. Пришёл, покачал права, получил по ебалу. Всё справедливо.       — Чё, ребята из зеленстроя такие жёсткие? Серьезно? — с неподдельным удивлением переспросил Федя.       — Не они это…       — И кто тогда приходил?       — Я не особо-то и сам понял, кто он.       — А выглядел как?       — Да я уже и не помню особо. С бородой, глазищи ещё эти огромные… На сторожа похож — такой же поехавший и худой. Видел я его, когда этот придурок под колёса бросился мне посреди дороги. Наверно, в четверг тот ещё… Да и чёрт с ним, — быстро замялся Андрей, невесело улыбнувшись. — Ну, получил по заслугам, ну и получил.       — Эй, приятель, — позвал задумчиво Федя, чуть помолчав — а когда он приходил?       — Сегодня с утра так-то… Я же сказал.       Удивлённо глянув через плечо, механик замер, но спустя каких-то пару секунд он торопливо высыпал шурупы куда-то на стол и, убежав в дальний угол с баками бензина, принялся на ходу снимать с себя фартук.       — Вали отсюда, приятель, — громко произнёс он. — Давай, уходи!       — Федь, да что с тобой? — улыбка Андрея тут же смылась с лица, будто бы её и не было.       — Нахуй! Нахуй всех вас! — всплеснул Федя руками, а потом, повернувшись к Андрею, указал ему на дверь.       — Ты его знаешь?       — Домой иди! Чего расселся?       — Что домой-то сразу? Ладно, ладно, — поднявшись с табурета, Андрей спиной подошёл к выходу, не выпускай из виду Федю.       — Давай, вали! Дверь закрой!       Уже не слыша ни слова Феди, Андрей выскочил из гаража, как ошпаренный, не успев и застегнуть бушлат. Вечерний мрак вперемешку с колючим пронырливым морозцем подхватили под руки Андрея и, заставив того ускорить шаг, направили домой. Уже давно зажглись крупные фонари в пластмассовых щитках. Они освещали пустую дорогу, по обеим сторонам которой расположились низкие гаражи с пошарпанными временем дверями и машинами, взятыми в кредит под огромные проценты… Андрей подумал, что можно было бы через годик взять такую же машину, гараж, возможно, попросить повышения. Но Гена откажется, а повышения для обычного водителя не видать, как своих ушей.       Нащупав во внутреннем кармане бушлата пачку сигарет, Андрей незамедлительно закурил. Вторая пачка за день… Пора бы бросить курить. И такая мысль посещала его голову довольно часто и никогда не воспринималась в штыки. Когда смолишь от нервов и сильного волнения, уже и перестаёшь считать, сколько дыма успело отравить кровь. Андрей успокаивал себя лишь тем, что он хотя бы отучился напиваться, когда в голове постоянно происходят целые войны коллизий, когда реальность высыпается через пальцы, когда находишь в своей руке лезвие и только потом замечаешь кровоточащие раны на руках и изрезанные подушечки пальцев.       Если бы не та Маша, пришедшая за яблоками… Возможно, в руке бы больше никогда не оказалось то злосчастное лезвие, которое приходиться прятать в портмоне между карточками банков, нещадно выжимающих проценты и деньги, как давление выжимает из свежих ран алую кровь. Эх! Не подбирать бы эту суку на дороге, не знать бы вообще Машу эту; чтобы не приходила она в дом, не просить Гену в магазин идти за этим мылом… Нужно оно было!       — Ай, дурак! — корил себя Андрей всю дорогу, — ай, дурак!       Не остановить мельтешение фонарей мимо, не пропустить ни одной рюмки, когда пьёшь в пустом доме, не рассмотреть самой первой раны, не почувствовать глубину гниющего чувства, заставляющего делать это со своим телом. Оно пролетает мгновенно, в особенном тухлом мраке, и останавливаешься ты только тогда, когда нечто в твоей голове ослабевает.        Шрамы украшают мужчину. Шрамы украшают бойца.       Не украшают они только личность, разлагающуюся здесь, под ногами целого мира, обутыми в дорогие ботинки.

***

      «- Самое главное, что ты дышишь.       Снова это странное чувство… Наоборот. Чувство наоборот — только так Андрей мог назвать те моменты, когда он просыпался, выбирался из бархатного одеяла забвения и смотрел на свои кровавые руки. Но почему это чувство было чувством „наоборот“?       — Нет, я не виню тебя, всё хорошо.       Андрею лишь раз довелось чувствовать себя домашним котом, лежачем на руках Гены, пока тот, сглатывая слёзы, твердил, что всё в порядке. Было не всё в порядке. Не в порядке был залитый кровью пол, запятнанная одежда и сужающийся чёрный круг, в котором Андрей видел потухающую ванную.       Он знал, что так не должно быть, что это неправильно. Всё ведь не так начиналось… Тебя выключило на половине пути, вновь включило и ты лежишь порезанным, мараясь в собственной крови. Ни чьей вины в этом нет, просто что-то пошло не так.       — Я вызвал скорую, пожалуйста, не двигайся»

***

      Андрей ощутил, как его тянет под движущийся перед самым носом грузовой поезд. Закладывало уши от грохота колёс по рельсам, на самом деле даже передёрнуло и пробила дрожь от жуткого громоподобного звука движущегося огромного механизма. Так близко… Кажется, протяни руку, и он её оторвёт, как дикий зверь.       И вдруг мощная стена из мчащегося во весь дух поезда оборвалась. Показалось, что даже мир потерял все звуки, что осталась только обмёрзшая земля под ногами, город, полный ушлых трутней и то самое чувство тяги под движущийся поезд. Спускаться вниз по обрыву стало гораздо проще по пустому и не наполненному грохотом воздуху, но усложнял всё плотный полу-мрак, что существенно замедляло шаг. Спустившись во двор, Андрей поднял взгляд на дом, чтобы предугадать, в какой комнате сейчас Гена и что он делает, но, не успев ничего рассмотреть, он заметил, что во дворе чего-то не хватает.       Срубленная яблоня, рассыпав вокруг себя гнилые яблоки, валялась прямо под соседским забором, который тот поставили в целях разделения пространства. Идиоты… Решили, что так будет лучше. Андрей вспомнил, что рабочие зеленстроя приходили на днях и Гена сказал, что отправил их восвояси, а те даже не возражали. И теперь он согласился, чтобы самодовольные ублюдки всё же добились своего? Уже было не важно.       Андрей подошёл к лежащему дереву и, толкнув ногой бревно, осмотрел спил — ровный, на стволе остался след от верёвки. Значит, скорее всего дерево спилили, ещё и валили.       — Замечательно, — вздохнул разочарованно парень и оглядел участок вокруг дома. Теперь не осталось ничего — лишь вытоптанные тропинки и пенёк от яблони. — Хоть бы выкорчевали.       Как Гена смог такое допустить? Он же просыпался от любого громкого звука, будь то поезд или закрывшаяся мощным сквозняком форточка. А бензопила не такая уж и тихая вещь, особенно под окнами.       Дверь не замкнута, даже чуть приоткрыта. Подумывая о том, что Гена уснул, забыв замкнуть дверь, или куда-то недалеко ушёл — возможно в магазин к Маше — Андрей зашёл внутрь. В доме стояла полная тишина и темнота, поэтому, включив свет, Андрей неторопливо снял бушлат, повесил его на вешалку у входа, разулся и, замкнув дверь, вошёл на кухню. Проверив на всякий случай проём у лестницы — не стоит ли там Гена с огромными глазами, уставившись на прихожую? — но, даже если бы там кто-то стоял, Андрей бы всё равно ничего не увидел за плотным мраком. Его не покидало чувство того, что что-то изменилось, что что-то не так, как должно быть, но что оставалось делать? Бегать по дому и искать Гену? — В прошлый раз он сбежал в спальню. Пойти в магазин Маши и потом прочёсывать город? — Гена не маленький ребёнок, а Андрей не его отец. Рано или поздно он вернётся…       «Пожалуйста, вернись»       Глянув на часы, он помрачнел. Самое время идти спать, чтобы завтра утром встать на работу к положенному времени, поэтому Андрей направился в ванную. Самое время умыться холодной водой, освежиться, лечь спать и проснуться утром, чтобы всё само собой встало на свои места.       Дверь открылась с трудом, будто бы кто-то с той стороны её крепко держал, зато, когда она всё же открылась, Андрей замер. Неведомая сила опустила его на колени, как горячая свеча растапливает податливый воск. Ничего не понимая, Андрей так и стоял, пытаясь понять, что находиться перед его глазами; нет, это не окоченелый труп Гены в крепкой петле из ремня, вовсе нет.       Вмиг опустела душа и тут же открылась невообразимой глубины чёрная дыра там, где, кажется, должно было биться сердце. Отравляя лёгкие кислым ядом, дыра разъедала всё больше и больше, насквозь, всасывая в себя всё, что даже в теории мог почувствовать Андрей. Он схватился за голову, не зная, что делать, а потом принялся ощупывать перетянутую ремнём шею Гены, без сил держать слёзы.       Ошибок не сосчитать.       Слов не вернуть.       — Вернись, пожалуйста, — не слыша себя, прошептал Андрей, развязывая петлю на шее парня немеющими от шока пальцами. Он надеялся на малейший ответ, будь то вдох или… только бы вдох. Знать, что он дышит, было крайне необходимо, но ни вдоха, ни выдоха. — Почему ты не забрал меня с собой? — бесшумно слетели слова с губ и растворились в холодной ванне, бесследно, безвозвратно.       Сняв с синюшной липкой шеи Гены петлю ремня, он на большее не осмелился. Сердце в груди, казалось, должно перестать биться, но оно заливалось самыми горькими в жизни слезами.