Силуэты

      Ты видишь это поле, Эмили? Видишь всю жизнь, кипящую здесь? Чувствуешь, как она равномерно и с царственным спокойствием распределяет свои силы? Солнечные лучи летом всегда нещадно прогревают воздух, наполненный резким запахом цветов, но трава ещё остаётся чуть влажной от росы. От неподвижной воды пруда веет прохладой.       Это было прекрасное место, чтобы успокоиться, подумать и, возможно, поплакать. Ты часто приходила сюда для этого. Часто плакала. О чём же ты сожалела, Эмили? Кого оплакивала? Конечно, в первую очередь себя. Ты наслаждалась собственной слабостью, не желая ничего менять, упивалась собственными печалями и обидами, утопая в них с головой. Для тебя они были такими значимыми. Ты оставляла их дома и сбегала в поле, как ребёнок.       Ты уже не была ребёнком, Эмили. Ты знала, что такие вещи случаются в этом мире. Люди ссорятся, кричат, негодуют, спорят о том, что кто-то всё делает кому-то назло или что-то делает не так, или не делает ничего вообще. Так много поводов, чтобы лишний раз хлопнуть дверью, кого-то сгоряча ударить, оскорбить. Ты ненавидела всё это. Ты хотела остаться в таком месте, где не было бы места ссорам. В таком месте, как это поле. Всё, что тебе было нужно — это остановить день в самую высшую точку его незыблемого спокойствия и никогда не запускать ход времени снова, забыть обо всём и стать частью великого и неизвестного целого.       Но лишь одно ты не хотела стирать из своей памяти — звук, раздававшийся в душной, липкой тишине многочисленных ночей, звеневший и рассыпавшийся на осколки далёкого эха. Это был крик, жалобный, зовущий. Тебе он показался неведомым приглашением в чудесную сказку, интересным, интригующим. Так могла кричать птица, но какая? Возле пруда жили только утки. Оттого этот крик ты слушала, затаив дыхание: незнание подогревало любопытство. С каждой ночью он звучал всё ближе и явственнее. Была ли это разыгравшаяся фантазия? Ты была не настолько взрослой, чтобы перестать фантазировать.       Ты верила в сказки, Эмили. Зачем? Какой в них был смысл? Ты хотела быть их частью? И, быть может, лишь об этом думала, когда во снах, в окружавшей тебя пустоте, шумели крылья невидимых птиц. То и дело перья задевали лицо, руки. Однажды ты захотела дотронуться до птиц, но стоило тебе протянуть руку, как они растворились в непроглядной мгле, забрав с собой остатки сна.       Когда ты открыла глаза, то не закричала. Верила ли, что происходящее было всё ещё сном? Была ли обескуражена, что сказки иногда бывают страшными?       В воздухе отчётливо и тошнотворно пахло то ли цветами с поля, то ли гнилью, то ли птичьим помётом, то ли всем сразу. Ветер рвал занавески на окне, возле которого кто-то стоял. Ты совершила ошибку: инстинктивно вжалась в матрас. Пружины тихо скрипнули. И силуэт, реагируя на мимолётный шорох, обернулся.       Скажи, Эмили: ты всё ещё верила в чудеса, увидев его?       Ты следила взглядом за его костлявыми руками, которые он медленно поднял и прижал к груди. Видела голову, сливавшуюся в одно целое с шеей. На ней тускло поблёскивали белые перья. Двумя скоплениями пустоты были чёрные, посаженные вглубь глазки. Угрожающе громоздился клюв. Туловище, худощавое, вытянутое, всё состояло из слитых воедино сотни чёрных теней.       Это был худощавый человек с птичьей головой, головой чайки. Разве тебе он не показался жутким?       Ты вздрогнула, когда силуэт согнулся и его спина будто сломалась пополам, и едва заметно сжала в похолодевших пальцах одеяло. И снова услышала знакомый крик, его крик, и звучал он так громко, так грозно. Ты даже проснулась, вся мокрая, тяжело дыша, постепенно осознавая, что произошедшее было ночным кошмаром. Но грязь на твоих ногах была реальной. Ты же никогда не ходила во сне, Эмили. Испугало ли это тебя?       Конечно, испугало. Ты впервые была благодарна ежедневным ссорам, даже если упрёки относились лично к тебе. Почему ты не отвечала на них, Эмили? Ты ведь так хотела быть храброй, какими были герои многочисленных прочитанных тобою книг. Достаточно храброй, чтобы ответить что-то колкое, остроумное и действенное, чтобы уйти из дома навсегда и избавиться от груза бесконечных проблем. Чтобы забыть этот сон.       Даже прогулка не стала твоим утешением. Ты запомнила, что увидела в поле. Это стало для тебя шоком, нарушением. Ты едва не задохнулась от смрада, от гнили. Тебя вырвало, когда твои ноги ступили на вытоптанную поляну, сплошь усеянную тушками мёртвых чаек. С птицами не церемонились: у одних шеи казались неестественно скрученными и длинными, у других просто не было голов. Возле тушек вовсю роились мухи.       Хотя бы тогда ты усомнилась, Эмили? Посетила ли твою глупую головку мысль, что сказка не всегда может быть доброй и окутанной нежной дымкой?       Солнце уже исчезало в облаках, его свет тускнел с каждой минутой. В сумерках слышался осточертевший крик. Из каждой тени выглядывал силуэт с птичьей головой, преследующий тебя на своих худых, как две палки, ногах.       Тебе было так страшно засыпать, но когда ты успела уснуть? Неужели на мгновение сомкнула глаза? Удивительно. Тебя же так терзали вкрадчивые шорохи. Они не исчезли даже в твоём сне. Тьму пронзали тонкие лучики блёклого света, исходящего то ли от фонаря, то ли от луны, поэтому силуэты порхающих птиц ты видела сквозь сетку собственных пальцев, закрывающих глаза. Чайки стайкой летали безмолвно, почти бесшумно и так близко, что к ним можно было дотронуться. Перья на ощупь оказались скользкими.       Та птица, которой ты коснулась, жалобно вскрикнула и упала к ногам. Бьющаяся в агонии, она хлопала крыльями, пытаясь взлететь. Её перья внезапно распушились, как будто кто-то их старательно взъерошил. И голова, маленькая белая головка почему-то умирающей чайки, со смачным чавканьем и хрустом отлетела в сторону. Крылья ударили по невидимому полу. Из разорванных сосудов хлынула кровь.       Как по команде, птицы падали на пол, умирая ещё в воздухе, не долетая до пола. Ты чувствовала на своей коже капли их горячей крови, но что ты могла сделать, Эмили? Стоять? Недвижно наблюдать? Чувствовать сковывающий всё тело холод? Холод, который был вполне реальным.       Ты проснулась так внезапно, что не сразу осознала: пижама была мокрой, ты была не в своей кровати, а вокруг тебя темнела ночь. Под ступнями прогибалась пружинистая подстилка, кончики пальцев рук щекотали травинки. Твоей сказочной страной оказалось то поле.       Тебе ведь хотелось быть храброй, Эмили? Быть умной и ловкой? Может быть, поэтому ты побежала прочь, только лишь различив сквозь заросли знакомый силуэт, чернеющий даже в тёмную летнюю ночь.       Впервые в жизни ты хотела оказаться дома. Впервые бежала так быстро, так отчаянно, сдерживая собственный крик, хватая ртом воздух и задыхаясь, не чувствуя в исколотых ногах боли, толком не соображая, куда вообще бежала. Тебя подстёгивал коварный, мерзкий страх, дающий в насмешку один-единственный шанс.       Крик тебя оглушил. Резкий, неприятный голос разрывал барабанные перепонки, заставлял подчиняться, превращал твоё невинное желание в мучительную пытку. Ты могла бы сопротивляться, заставить себя бежать дальше, но вместо этого оглянулась. И пустота простёрла к тебе свои тощие руки. Над полем взметнулась стая чаек, и вопль, слабый и полузадушенный, потонул в торжествующем клёкоте.       Что ты чувствовала, когда тебя раздирали на части? Считала, сколько чаек вцепились тебе в волосы, сколько выклёвывали глаза, сколько отрывали от твоей плоти кусочек за кусочком? Всё ещё верила в сказку? Или кричала, срывая голос, обезумев от сумасшедшей боли?       Как только в плотное скопление пустоты и теней намертво вплёлся новый полуразбитый, искажённый силуэт, чайки взмыли вверх и растворились где-то под облаками. В предрассветном полумраке, утопавшем в тумане и в тишине, исчез далёким эхом зов птицы.       О, Эмили, милая Эмили. Сбылась ли твоя сказка — рассыпанные по траве тёмные пятна крови? Стала ли ты счастливой?       Кто знает. Силуэтам ответить не под силу, они немы. Но все их голоса, когда-то смолкнувшие, высвобождаются по ночам и сливаются в один — в крик неведомой птицы, протяжный, визгливый, кровожадный.