make me the happiest wight in whole universe

      Ночное звёздное небо — единственная вещь на планете, которая делала его, пожалуй, самым счастливым человеком в мире.       И самым печальным.       Чёрное бесконечное полотно за окном, ровно над головой, пестрило и блистало мелкими вкраплениями ярких брызг — некоторые были огромными, буквально в двадцать раз меньше кончика указательного пальца, сияли ярко-красным, мигали, будто пытаясь разговаривать с наблюдающими, другие — невероятно мелкими, почти незаметными, свет которых уже не способен пройти сквозь огромное расстояние, тая где-то по середине или даже на трети пути. Некоторые капли на небе сияли синеватой краской, разбавленной или слишком слабой, одаривая холодом, тёплым, приятным, блестяще-голубым, почти белым, будто снежинки зимой, медленно пролетающие перед лицом. Другие — ярко-оранжевым, будто мелкие угольки пламени, не успевшие погаснуть, старающиеся изо всех сил не потухнуть, поддержать своё тепло, не растаять в небытие.       Само небо чёрное, бездонное, бескрайнее, лишь слегка светящееся где-то внутри, возможно, и по краям, небо не давило, не желало быть уничтожителем, убийцей, просто спокойно плыло где-то сверху, принося спокойствие, в котором хотелось утонуть. Краснота закатного неба часом раньше превращается в глубокую синеву, послезакатную, окончательную, позже стекающую в абсолютную черноту.       Изуку заворожённо глядел на небо, сияющее, темнота которого почти таяла от мягких прикосновений крохотных звёзд, лежал, раскинув руки в стороны. Смотрел, смотрел бесконечно долго, с нескончаемым тягучим восторгом, от которого пальцы поджимались, руки дрожали, а глаза чуть ли не слезились. Он мечтал о причуде, которая позволит ему спокойно летать по вселенной, от самых ярких звёзд к умирающим, к уже мёртвым и только рождающимся. Мечтал о причуде, которая позволит осуществить мечту, выбиться из этой реальности, открыть новую, приятную, красивую, завораживающую. В которой будет лишь вселенная — огромная, непостижимая, безграничная, и он — крохотный, слишком маленький для постижения всего, бессмысленный.       Он всегда любил смотреть на звёзды. Яркие чужие солнца — лишь крохотные точки на его чёрном небе, завораживающем своей бесконечностью. Чужие солнца, которые одаривали пространство вокруг себя, чужие планеты и чужие жизни обжигающим жаром, а ему дарили холодное тепло, заставляющее ёжиться от пробирающего до нервов безразличия и восхищения, плавно растекающегося по венам, артериям и капиллярам, забивающего всё тело — каждый короткий волос на голове, кончики пальцев, органы, мысли.       Изуку мечтал, а реальность дарила лишь колющие льдом удары под дых.       Эта реальность не подарила существования его мечтам, отдавала лишь болью в затылке, сковывающим ощущением в грудной клетке и горькими слезами на кончике языка. Реальность — била, била до потери сознания, избивала до синяков на душе, выкорчёвывала мечты из него, из головы, из мыслей, из его существования.       Реальность отныне синоним несправедливости.       Походы к открытой поляне продолжались даже после того, как глыба льда, застрявшая в груди и медленно плавившаяся, исчезла, оставив после себя зияющую пустоту. Чёрную, как небо над головой, с мелкими каплями воды, словно звёзды на самом небе. Реальность не подарила ему того, что он хотел больше всего, но оставила целую вселенную в его грудной клетке, расширяющуюся, противно касающуюся кожи, внутренностей, проникающую в каждую клеточку, разрушая и поглощая те изнутри.       Сны после нескольких часов на открытом воздухе под чёрным покрывалом были хорошими. Нет, Изуку бы не назвал их хорошими, скорее, невероятными. Ему снилось, как он летел, летел долго, с кем-то рядом, смеясь и разговаривая о чём-то далёком, непонятном, не понимал и половину того, что пытался донести до него путник, не понимал настолько, что мозг готов был лопнуть, но от этого пьянящее ощущение не пропадало, лишь усиливалось. Путник говорил долго, монотонно, приятным голосом. Мидория думал, если бы у звёзд был голос, наверняка он звучал бы так же, как и этот.       На утро в голове оставались лишь отголоски звёздного голоса, тепло от объятий вселенной и боль в груди. Болело не сильно, ощущение было похоже на слабый зуд, слабый, но надоедливый, хотелось расчесать до крови, чтобы пробраться к сердцу и избавиться от этого ощущения.       Вселенная — ещё одна вещь, которая делала его, пожалуй, самым счастливым человеком в мире.       И до отвращения ко всему печальным.       Изуку ненавидел это всё. Ненавидел так сильно, что готов был отказаться и от неба, и от звёзд, но любил куда сильнее, что даже думать об этом было невероятно больно, будто дыра — та самая, будто самая настоящая чёрная дыра — разорвёт его, уничтожит до крупинки ещё до сингулярности.       Когда небо заволакивали серые облака, Мидория полночи глупо пялился в потолок, пытаясь в воображении восстановить картинку неба, в деталях, в точности, чтобы идеально. Идеально, никаких ошибок, помарок. Пытался, пытался часами, долго, жмурясь, но картинка не хотела быть восстановленной. Такими ночами после провалов он лишь плакал. От беспомощности, от собственных слабостей, из-за чёрной дыры в груди, из-за мыслей, что ни небу, ни вселенной он не нужен. Он — ничто. Пыль, мелкий атом, от исчезновения которого не поменяется абсолютно ничего.       После от усталости он засыпал, а голос тихо, мелодично, не монотонно, как обычно, бесконечно повторял, ты нужен. Просыпался он разбитым и странно счастливым.       Вскоре голос стал появляться и вне снов. Изуку думал, всё, конец, схожу с ума. Голос отвечал коротко, тем же особенным тоном, это не так. Изуку кричал, кричал в подушку, беззвучно, выкривая все эмоции из себя, всю боль и слабость, заткнись, заткнись, заткнись.       Он затыкался.       Молчал до тех пор, пока Изуку не уснёт. Во сне он вновь говорил много, монотонно, но в такие моменты обстановка менялась: не было бескрайней темноты, миллионов звёзд по бокам, мелькающих и быстро исчезающих, была какая-то пустыня. Не такая, как на Земле. Не жёлтая, коричневая и даже не режущая глаза ярко-рыжая. Красная, будто песок окрашен галлонами краски, неестественная, слишком яркая, медленно розовеющая — будто всего на несколько сантиметров — ближе к горизонту и уходящая в даль белым. Не было разговоров о непонятном, неизвестном, голос просто говорил, что-то, что Изуку не мог разобрать, будто находился не в паре шагов от путника, а в нескольких сотнях метров. Он хотел понять, хотел стать слушателем, внимающим, но не мог разобрать ни слова. Когда сон почти растворяется, превращался в чистую белизну, Мидория чувствовал руку на макушке, которая мягко ерошила волосы, медленно испаряясь.       Просыпаясь, Изуку ощущал это прикосновение. Ощущал и то, будто кто-то пытается утереть текущие по щекам слёзы, кто-то невидимый, несуществующий, слишком огромный для никчёмного человека.       Тогда он впервые попробовал заговорить.       — Ты ведь здесь, да?       Ответом была лишь звёздная пыль, шуршащая, сыплющаяся, где-то на задворках сознания.       В эту ночь ему не снилось ничего.       На утро он ощущал лишь пустоту, непривычную, почти забытую, разрывающую изнутри.       — Ты ведь здесь, я знаю. Просто подтверди уже, что я схожу с ума.       — Не сходишь. Просто вселенная решила дать тебе шанс.       Единственное, что понял Изуку, так это то, что он не понимал ни черта. Голос существует, он слышал его, ощущал его, но тот звучал приглушённо, будто издалека, не допускал ощущения близости.       Этой ночью ему снилась его поляна, странный парень с красно-белыми волосами, словно пустыня из его снов, неловкая улыбка, будто тот улыбался впервые за свою жизнь, и ощущение лёгкости, которое не оставляло его несколько дней.       Плохая погода отступила, позволяя солнцу захватить день, одаривая всё теплом и ярким, почти противным, жёлтым светом, уступая место звёздной, почти приятной, чёрной ночи.       Его поляна будто не изменилась — асфальт до сих пор тёмно-серый от дождя, пахнущий сыростью и плохой погодой, трава в парках — зелёная, яркая, почти изумрудная, влажная, блестящая на солнце; поляна оставалась сухой, тусклой, словно в этом месте и не было никакого дождя, лишь палящее солнце и холодная ночь, будто это место не существует без него.       Посмотри направо       Справа лишь огромные деревья, верхушками достающие само небо, тёмные, тёмные даже на солнце, будто они — тени. Просветы были редкими и мелкими, что через них ничего нельзя разглядеть, но сейчас — сейчас в просветах сияют тысячи звёзд, словно множество светлячков слетаются на огромные ветви, еле колышущиеся на ветру, слетаются и кружатся вокруг, то появляясь, то исчезая. Впереди — бесконечные ветви, обрамлённые множеством звёзд, и лёгкий ветер, позади — тихий шелест, будто рядом кто-то присел, и взгляд, не настойчивый, от него не хочется убежать или спрятаться, добрый, изучающий.       Изуку не хотел оборачиваться.       — Это ведь ты, да?       — Да. Можешь звать меня Шото. Уверен, тебе так будет удобнее.       — Я думал, вселенная немногим больше.       — Я и больше. Просто ты крохотный.       Изуку и без этого знает, он крошечный. Маленький, бессмысл…       — Не бессмысленный. Просто запутавшийся. Можно я буду звать тебя Деку? Как никак, смог заставить саму вселенную заметить тебя.       Изуку, нет, Деку, лишь промолчал, так и не обернувшись. Вселенная, нет, Шото, дала ему собственное имя, отличное от его земного, обыденного, больного, почти кровоточащего, заметила его. Значит ли, что Деку — не бессмысленный? Значит ли, что он существует не зря?       Шото начал говорить, говорить много, монотонно, говорить о чём-то, а Деку слышал, слушал это, внимая каждому слову. Шото улыбался неловко, неуклюже, как во сне, продолжал говорить, не прекращая улыбаться. А Деку слушал, внимательно, не упуская ни слова, почти ничего не понимал, но наконец слышал. Шото говорил, говорил долго, иногда выделяя что-то, запинаясь, потому что Изуку забывал, как дышать.       Теперь они летали, летали не во снах, облетали планеты, галактики, яркие, сияющие звёзды, умирающие и только рождающиеся, а Шото говорил, как и в его снах, говорил беспрестанно, о непостижимых вещах, но сейчас Деку понимал каждое слово, запоминал, слышал, даже сам говорил что-то, на что Шото уже не так неловко, но всё так же неуклюже, улыбался, а Деку смеялся, смеялся громко, заливисто, уже не стесняясь своей компании. Улыбка Шото как звёзды, яркая, радующая. Деку сам как звёзды, гаснет от этой улыбки, умирает и вновь возрождается, сияет ярко, жарко, гаснет и загорается, ярче. Намного ярче, чем самое огромное солнце, думает Шото. Деку улыбается, что-то говорит, смеётся, снова громко, заставляя Шото повторять то, что он произносит уже около десятка раз подряд.       Вселенная — снова вселенная — последняя вещь, которая делает его счастливым без меры.       И ни на каплю грустным.