Почему вы спрашиваете, Коноха-сан?

— Скажи, Акааши, ты веришь в любовь? Карандаш застыл, упёршись чёрным грифелем в бумагу — останется неаккуратное пятно. Акааши медленно поднял голову, повернувшись к задавшему вопрос старшекласснику, задумчиво грызшему в это время ноготь на указательном пальце. — Почему вы спрашиваете, Коноха-сан? В клубной комнате не было никого, кроме них. Свет, лившийся внутрь из окна со сломанными кем-то жалюзи, полз по пустым стенам, окрашивая их жидким золотом. Коноха, с ногами забравшийся на стул прямо возле окна, тонул в солнце и хитро улыбался, глядя на нахмурившегося Акааши. — Просто интересно. Над их головами тихо тикали часы в форме круглой совы, безжалостно превращая наивные секунды в минуты. Акааши часто оставался после тренировки в клубном помещении для того, чтобы в тишине закончить домашнюю работу или разобраться с документами, которые в него бросал перед уходом капитан. Коноха тоже нередко засиживался вместе с ним допоздна, провожая глазами заходящее солнце. — Просто так ничего не бывает. Акааши никогда не спрашивал, почему Коноха не уходил после тренировки домой, предпочитая без всякой пользы тратить два часа своей жизни, сидя на стуле перед грязным после недавних дождей окном. Время от времени Акааши отрывался от исписанных аккуратным почерком тетрадных листов, чтобы незаметно посмотреть на застывшего Коноху. Тот сидел, почти не двигаясь, словно завороженный чем-то. Янтарь, топазы, рубины — закат скользил по его коже и осветлённым волосам драгоценными камнями. — Поверь мне, — Коноха хмыкнул, снова повернувшись к окну. — Праздное любопытство. — Нет. — Что «нет»? — Что хотите, — пожал плечами Акааши, пробежав глазами по незаконченному эссе. — И я нет. — Что «нет»? — Этот разговор себя изжил, — отрезал Коноха и снова замолчал, глубокомысленно покачиваясь на стуле. Под мерное тиканье солнце неторопливо растворялось в небе. Акааши, щурясь, смотрел на ровные карандашные строчки и пытался заставить их сложиться в предложения, но не мог. Коноха вдруг оказался слишком близко, вплотную подойдя к столу и молча буравя взглядом макушку Кейджи. — Коноха-сан, личное пространство. — Что это? — То, что вы сейчас нарушили. — Ну, извини. Просто хочу быть поближе к тебе. — Просто так ничего не бывает. — Нет, стой! — Коноха всплеснул руками. — Не загоняй и этот разговор в угол. — Вы его туда загнали, Коноха-сан. — Когда это? — Когда заговорили. — У тебя уши красные, Акааши, — Коноха хихикнул, легко ущипнув младшего парня за мочку. Акааши изумлённо отшатнулся. Карандаш резко проехал по бумаге, оставив после себя уродливый след. — Пожалуйста, не делайте так больше, — Акааши смерил светловолосого старшеклассника недовольным взглядом, чувствуя, как предательски теплеют щёки. Тот лишь улыбнулся в ответ. — Так ты веришь в любовь? — спросил он, глядя Акааши прямо в глаза. — Нет. — Всё равно встречайся со мной. — Что..? — О! У тебя и щёки покраснели?

***

Сказать, что Акааши плохо спал после неожиданного предложения Конохи, — ничего не сказать. По правде говоря, он вообще всю ночь глаз не сомкнул, буравя глазами потолок, будто ждал, что на нём появятся ответы на все вопросы. Эссе так и осталось сиротливо лежать на столе в клубной комнате. Акааши так спешно откланялся, сославшись на важные дела, что даже не подумал о нём. Последнее, что он помнил, прежде чем ноги понесли его прочь от школы, — это Коноха, стоящий в объятиях апельсинового солнца. Он не должен соглашаться. Совершенно точно не должен соглашаться. От монотонного бормотания учителя тяжелели веки, только мерзкий скрип сухого мела по доске удерживал Акааши в реальности, не позволяя провалиться в сон окончательно. Почему-то ему вспомнился эпизод из детства, когда его друг, спрятавшись в тени большого дерева, жарко шептал ему на ухо о девочке, жившей по соседству. Он любил её. Любил её всем своим десятилетним существом. «Что в ней такого?», — поинтересовался Акааши. «Как ты не понимаешь, она прекраснее всех на свете! У неё волосы цвета шоколада и длинные ресницы!» «Но ведь у тебя тоже?» — неуверенно заметил тогда Акааши. В ответ друг просто покрутил пальцем у виска. В той девочке действительно не было ничего особенного. Таких была целая улица, невысоких, кривоногих, смешливых. Но для его друга она была красивее всех остальных девчонок на Земле, и уж куда лучше и важнее Акааши. Каково это, менять весь мир на одного человека? Каково это, влюбиться? Устало потерев глаза, Акааши снова попытался сосредоточиться на словах учителя, но мысли уплывали прочь, куда-то в комнату, медленно съедаемую закатом, к пустым тетрадным листам и хитрым глазам. — Акааши, — позвал вдруг кто-то. Он удивлённо встрепенулся, оглянувшись. Рядом с его партой стоял одноклассник, Ямада, с интересом разглядывая нежно-лиловые мешки под глазами Акааши. — Ямада? Что-то нужно? — равнодушно спросил он, только заметив, что урок уже успел закончиться. Класс звенел и жужжал голосами одноклассников. — Приходил кто-то из старшеклассников, просил тебе передать, — Ямада протянул ему сложенный лист бумаги. Немного покрутив в руках записку, Акааши неуверенно прикусил щёку, но всё же решился её развернуть. Тетрадный лист с его собственным недописанным эссе — ровные ряды слов, сплетающихся в предложения, и приписка снизу чьим-то мелким почерком. Акааши пришлось напрячь всю свою фантазию, чтобы разобрать скомканные, мятые буквы. С громким вздохом он уронил голову на парту и прикрыл вспыхнувшие кончики ушей ладонями.

***

Я знаю мало умных слов И не могу писать стихов Но ты мне нравишься Даже больше полярных сов. И просто встречайся со мной уже. Пожалуйста? Кстати, неплохое эссе.

***

Мяч в одно мгновение вновь оказался на их стороне поля. Коми ловко принял его, точным движением отправив прямо в руки Акааши. Миг, и двое центральных атакующих одновременно оказываются у сетки. У него всего секунда на то, чтобы решить, кому отдать мяч. Чёрные глаза быстро скользнули по приготовившемуся к прыжку Бокуто и вернулись к уже оторвавшемуся от пола Конохе. Акааши знал, что будет правильнее, но на мгновение его руки оцепенели — яркие блики от больших ламп рассыпались каплями по светлым волосам. «Улыбнись мне». Рефлексы оказались сильнее. Мяч упруго оттолкнулся от кончиков пальцев и вот уже Бокуто точным ударом пробивает блок противников. 25:22. Победа за ними. — Хей-хей-хей! — вскричал Бокуто, вскинув вверх сжатые кулаки. Вся остальная команда бросилась на него с радостными криками, хлопая капитана по плечам и взлохмачивая его и так перьями торчащие во все стороны волосы. Коми расчувствовался и шмыгал носом на плече у непреклонного Вашио. Сарукуи обнял сразу и Коноху, и Онагу, едва не уронив обоих на пол. Но ничто не могло сравниться с радостью от осознания того, что именно ты принёс команде победное очко. Именно ты поставил точку в этом матче. Улыбка Бокуто, казалось, могла одна осветить весь зал. И Акааши хотелось видеть эту улыбку, гордость в изгибе губ, торжество, спрятавшееся в уголках сияющих глаз. Только на другом лице. — Отлично сыграно, Бокуто-сан, — улыбнулся Акааши, когда капитан уже после построения закинул тяжелую руку ему на плечо. — Да, я просто нереально крут! — засмеялся было Бокуто, но вдруг осёкся. — А вот ты выглядишь каким-то не слишком счастливым. — Я рад, — честно ответил Акааши. — Просто немного недоволен собой, вот и всё. — Эй, — Бокуто остановился и встряхнул связующего за плечи. — Сожаления — завтра. Сегодня ты победитель. Раздели радость вместе со всеми. — Бокуто-сан… — Акааши удивлённо посмотрел в серьезные янтарные глаза и, не выдержав, тихо прыснул от смеха. Настолько комичным было обеспокоенное выражение на лице капитана. — Хорошо. Я понял. — Вот и славно, — Бокуто широко улыбнулся. — И ещё, Акааши. Что бы тебя не беспокоило, всё наладится, так и знай, — с этими словами он хлопнул связующего по спине и поспешил догнать команду. — Спасибо, капитан.

***

— Как насчёт парка развлечений? Это вроде как традиция. — Какая ещё традиция, Коноха-сан? — Ходить туда на свидания, — не моргнув глазом выдал Коноха, подняв большой палец вверх. Акааши захлопнул дверь перед его носом. — Если не хочешь, можем просто пойти в кино? — не унимался Коноха, прижавшись щекой к двери. — Я не хочу никуда идти, — донёсся с противоположной стороны приглушённый голос Акааши. — Раз так, можем просто заказать еду на дом и фильм посмотреть? Эй? Акааши? — Пожалуйста, уйдите, Коноха-сан. — Не могу, ты всё-таки заперся в моей комнате! — Просто уходите. — Просто так ничего не бывает, — фыркнул Коноха, прислонившись к стене спиной. — Знаешь что, Акааши? — Нет. — Я слышу, как ты краснеешь. Закатив глаза, Акааши тихо отошёл от двери и осмотрелся. С того дня, когда Коноха предложил ему встречаться, прошёл месяц. С тех пор мало что изменилось в его жизни, разве что домой он теперь всегда ходил под аккомпанемент жизнерадостной болтовни старшеклассника и оставался после тренировок в два раза чаще. Поэтому Акааши сразу почувствовал неладное, когда одним субботним утром Коноха попросил занести ему расписание тренировок. Но всё же покорно отправился по указанному адресу. Акааши не успел ни моргнуть, ни вытащить из сумки проклятое расписание, как его вероломно затащили внутрь, под предлогом одолжить какие-то ненужные ему учебные пособия. И вот Акааши стоял в комнате Конохи, пытаясь справиться с нервным тиком. Маленькая, тесная, словно обступающая со всех сторон комната была завалена упаковками от лапши быстрого приготовления, полупустыми пачками чипсов, бутылками, книгами и тетрадями. Стены тоже не отличались опрятностью — хозяин комнаты, казалось, обклеивал их всем, что попадалось ему под руки: страницами из журналов, чьими-то рисунками, старыми постерами с монстрами. Шкаф был нараспашку, и его содержимое подобно лавине завалило половину и без того небольшого помещения. Акааши с любопытством оглядел ворох одежды всевозможных ярких расцветок, подобрал с пола совсем уж чудовищную рубашку и, немного подумав, забросил её вглубь шкафа. Просто на случай, если однажды они вдруг соберутся куда-то вместе. Единственным чистым местом во всей комнате оказалась аккуратно заправленная кровать, посередине которой, подобно яйцу какой-то чудной птицы, приютился белый волейбольный мяч. — Всегда держи запасной ключ на кухне, как говорит мой дед, — с такими словами Коноха ввалился в комнату, помахивая связкой ключей. — Ну, так что ты решил, Акаа… Он застыл на пороге, глядя на чуть заметно улыбавшегося Акааши, подбрасывающего в руках мяч. — Как насчёт волейбольной площадки?

***

Дни, наполненные волейболом и математикой, медленно сменяли друг друга. Тёплая весна, смеясь птичьими песнями и запахом вишни, привела с собой за руку жаркое лето, душное и солнечное, тут же вступившее в свои права и щедро украсившее бронзой людей. Июнь уже выгнал на улицу радостных загорелых детей, размахивающих удочками и сачками, а Акааши всё ещё не ответил Конохе. Но того это и не волновало, он продолжал провожать связующего до дома и сидеть рядом с ним после тренировок. По выходным они ходили играть в волейбол, после Коноха заставлял Акааши покупать мороженое (всегда разных вкусов) и долго гулять по парку, угадывая по голосам птиц. — Я хочу стать орнитологом, — сказал он однажды, разглядывая палочку от мороженого. — Почему это меня не удивляет? — Акааши украдкой улыбнулся, глядя под ноги. — Поеду на север изучать сов. И тебя с собой возьму. — Не стоит, спасибо. — А ты что собираешься делать в будущем? — Коноха склонил голову набок, вопросительно посмотрев на Акааши. — Я ещё не решил. — Ха! Не может быть, чтобы Акааши Кейджи не решил, куда собирается поступать и на кого учиться. — Я… Ещё ни с кем это не обсуждал, — признался Акааши, поднимая глаза к темнеющему небу. Уже так поздно? Как же быстро летит время. — Можешь рассказать мне, — доверительно сообщил Коноха, хлопнув его по плечу. — С чего бы вдруг? — Мы ведь встречаемся. Акааши ничего не ответил, почувствовав, как слова комком застряли в горле. Он хотел сказать, что ни о чём таком и речи не было, что они вообще-то просто друзья и пора бы уже завязывать с этой несмешной шуткой. Но у него получилось только тихо выдохнуть и крепче сжать в кулаке фантик от шоколадного мороженого. Коноха тоже не стал продолжать, молча откинув голову на спинку скамейки. Они сидели так несколько минут, пока рядом не зажегся первый фонарь, торопя наступление ночи. — Поздно уже, — Коноха поднялся и потянулся. — По домам? — и, не дожидаясь ответа, пошаркал по дорожке в сторону станции. — Коноха-сан! — наконец справился со своими голосовыми связками Акааши. Коноха остановился и обернулся, сдув с прищуренных глаз светлую чёлку. Неужели он всегда так странно сутулился и неловко запускал ладонь в волосы? Почему-то это показалось Акааши удивительно трогательным, каким-то по-детски милым. Как и смущённая, неуверенная улыбка, с которой Коноха смотрел на него, освещённый бледным светом фонаря. И палочка, которую он всё так же крутил в худых пальцах. — Я собираюсь изучать литературу.

***

— Через месяц у меня выпускной. — Я знаю. — И как ты будешь без меня жить? — Я справлюсь, Коноха-сан. — Я буду ждать. — Я знаю. Коноха обнял Акааши, зарывшись носом в его волосы. Они кое-как уместились на тесной кровати Конохи, толкаясь и пинаясь, никак не находя более менее удобного положения. В конце концов, Коноха просто прижался к Акааши, словно боялся, что тот потеряется в темноте. Или упадёт. Акааши успокаивающе водил кончиками пальцев по его руке. Сухая, потрескавшаяся кожа. — Взрослеть страшно, Акааши, — Коноха легонько поцеловал его в макушку и закрыл глаза. В густой темноте комнаты пропали все звуки. Акааши казалось, что и он сам мог в любой момент исчезнуть, раствориться под мерное биение собственного сердца. Только тёплое дыхание, щекочущее шею, держало его на месте. Месяц. Всего через месяц все ученики третьего класса навсегда покинут школу. Их голосам, громким и тихим, звонким и хриплым, самым-самым разным, предстоит отражаться эхом от других стен, звенеть в других городах, в других странах, других мирах. Не будет больше радостных криков Бокуто, вечных зевков Сарукуи, недоеденного пудинга Коми, разбросанных носков Вашио. Не будет птичьего пения в парке, отчаянных объятий и капель солнца на бледной коже. — Я тоже буду ждать, — шепнул Акааши, сжав руку Конохи. Тот едва слышно чихнул во сне, проведя носом по взъерошенному затылку Акааши. Взрослеть было действительно страшно. А любить — и того хуже.

***

— О чём ты думаешь? Акааши чуть повернул голову, краем глаза посмотрев на Коноху. Мягкий лунный свет струился в открытое окно, тонкой полоской перечеркнув их сплетённые пальцы. Словно не хотел, чтобы они касались друг друга. Они лежали на полу, подставив лица прохладной ночной свежести, следя за испуганными тенями, убегавшими от серебряного света. — Ни о чём. — Не может быть, чтобы Акааши Кейджи ни о чём не думал. — Пол холодный. — Купим обогреватель. Весь день они только и делали, что разгружали коробки и пытались собрать по схеме кухонный шкаф, что закончилось парой свежих порезов на пальцах Конохи. Акааши мог поклясться, что в последний раз чувствовал себя таким усталым во время тренировки с Бокуто больше года назад. Целый год Коноха не давал ему покоя, каждый вечер присылая с десяток сообщений и фотографий самых разных птиц. Особенно ему полюбился птенец рыженогой неясыти, за которым ему поручили наблюдать. Примерно два раза в неделю Акааши получал полный отчёт о том, как развивался и учился летать крошка Кейджи (Коноха никогда не отличался богатой фантазией). Иногда они находили время для недолгих встреч — холодные пальцы Акааши в тёплых ладонях Конохи, едва заметные улыбки и счастливый смех. Но, несмотря на это, Акааши скучал. Он всё так же оставался после тренировок, пытаясь разобраться со всей своей капитанской работой, но рыжий свет, пятнами падавший на скучные пустые стены, уже не привлекал его взгляда. Сколько бы он ни искал глазами, солнце оставалось просто солнцем, стены стенами, окна окнами. Янтарь, топазы, рубины — всё исчезло. Теперь, когда Акааши снова чувствовал ладонью тонкую сухую кожу, крепко сжимал худые пальцы, он не знал, что ему делать. О чём он думал? О том, как успокоить радостно трепещущее сердце. — Мы ведь и не целовались толком, — вдруг пробормотал Коноха. — Мы вообще не целовались. — Не считаешь это большим упущением? — Нет, не счи… — договорить ему не дали тонкие губы, осторожно прижавшиеся к его собственным. — Скажи, Акааши, ты счастлив? — жаркие слова обожгли ухо, скользнули по волосам. — Мне больно дышать, Коноха-сан, — едва слышно ответил Акааши, почувствовав, как Коноха улыбнулся ему в щёку. — Это значит «да»? — Это значит, что мне больно дышать. — Мне тоже, — тихий шёпот повис над еле заметно дрожащими губами Акааши. — Не дыши.

***

— Скажи, Кейджи, ты веришь в любовь? Акааши часто вспоминал того самого друга, который когда-то влюбился в соседскую девчонку. Вспоминал, как горели его глаза, когда с его губ слетало её имя, как отчаянно краснели его щёки, когда она улыбалась ему. Акааши часто думал о том, что стало с ними потом стало… Нет, он думал о том, что стало с тем крохотным трепещущим чувством, которое его друг гордо называл любовью. Стало ли оно крепче со временем? Или тихо растаяло под ярким летним солнцем? Время от времени, совсем редко, почти никогда, но всё-таки Акааши думал о том, каково это — разлюбить кого-то? Каково это, не получать каждый день фотографии воинственно взъерошенных птиц? Каково это, завтракать в одиночестве? Каково это, не ругаться из-за барахлящего обогревателя? Каково это — не чувствовать в руке тепло чужой ладони, не видеть перед собой пары хитро прищуренных глаз и янтарь, и рубины, и топазы, и все драгоценные камни на свете в них одних? — Почему ты опять спрашиваешь? Коноха же, в отличие от Акааши, не думал совсем, а если и думал, то только о своей работе и январских счетах за электричество. По крайней мере, так считал Акааши. — Просто мне начинает казаться, что она всё-таки существует… Но каким-то образом Коноха всегда понимал, что происходит у Акааши в голове. — Потому что я тебя люблю. И парой простых слов, всего лишь несколькими слогами умудрялся прогнать из неё все мысли. — И ты наверно тоже любишь меня, да, Кейджи? И, ей-богу, Акааши начинал жалеть, что когда-то по глупости своей связался с нахальным старшеклассником, потому что тогда бы у него не было таких проблем с с ума сходящим сердцем и звенящей тишиной в голове. — Эй, Кейджи. Ты мне не ответишь? — Да. — Что «да»? — Что хочешь. — У тебя уши красные, знаешь. Каково это — разлюбить кого-то? Акааши не знал. И порой он думал, что узнать ему уже не доведётся.