Not yours

Смазанность её помады равносильна смазанности разума. Когда цвет не ложится на кожу так, как «надо», она шипит и морщится, глядя в маленькое треснувшее зеркало, которое носит между своим телом и резинкой липнущих коротких шорт. — Прихорашиваешься перед боем? — он прячет слабости в своём грубом голосе. Флойд хочет сказать что-то другое. Сделать что-то другое. Харли это чувствует. И Харли улыбается. Он убил примерно в сотню раз больше, чем она. Но в нём примерно в сотню раз больше человечности, чем в ней. Равновесие. И правильность. Пока улыбка остаётся на её лице, она разворачивается (её хвостики подпрыгивают вверх) и упирает руки в бока, как будто позирует. — Я же тебе нравлюсь? — с такой детской наивностью в голосе, как будто спрашивает, любит ли он мороженое и верит ли в Санту. Харли хочет поиграть. И понять, чего хочет Флойд. Он почему-то не кажется ей скучным. А вообще-то все мужчины кажутся ей адски скучными (конечно, кроме него), но вот Дэдшот почему-то слегка интереснее. Она не терпит больше и, подпрыгивая, начинает спрашивать: «Яжетебенравлюсьяжетебенравлюсьяжетебенравлюсь». Флойд останавливает её, грубо зажимая ладонью накрашенный рот. — Заткнись. Харли не теряется, её язык оставляет влажный след на его ладони. Он, кажется, даже немного удивляется. Убирает руку. И остаётся напротив неё в сжатых до ничего считанных сантиметрах. Дэдшот не сумасшедший. Эта больная сука не должна вызывать у него ничего кроме насмешки или похоти. Но почему-то как-только в её глазах проскальзывает хоть капля осознания, чувства, хоть чего-нибудь, что он хочет в ней увидеть, он тут же хватается за это и тянется, тянется к ней, сам теряя разум и контроль. — Я же тебе нравлюсь, — утверждение, полное сладкого, мягкого и тягучего удовлетворения. Её ладонь поднимается к его напряжённому лицу, касается. Она скрючивает пальцы так, как будто хочет поцарапать его смуглую небритую щёку, а затем резко опускает руку. Давящая тишина. Харли должна сейчас засмеяться. Она часто это делает. Но почему-то не в этот раз. — Ты хороший, Флойд, — его имя скользит на её губах очень тихо, почти не слышно. — Нет, — выдыхает и усмехается, — Я завалил хуеву тучу людей. Она вдруг поджимает губы и быстро мотает головой, как обиженный ребёнок. Эти её детские замашки, наивность/искренность не должны сочетаться с пошлой сексуальностью и абсолютным отсутствием сомнений при убийстве. Но в Харли Квинн каждое неправильное сочетание доведено до совершенства и до совершенного безумия. — Ты не понял. Совсем не понял. Ты слишком хороший для меня. Харли отступает и как всегда неуместно радостно улыбается. Она думает о нём. О том, как он спасёт её. Как они будут всегда-всегда вместе. Харли делает ещё шаг назад, и воспоминание просачивается между её ярко накрашенных век и между ещё более ярко накрашенных губ. …Джокер кусает мочку её уха почти до крови, затем облизывает и шепчет: «моямоямоямоямоямоя». Она ломается, разбивается, плавится в его руках. Её тело слишком мало, чтобы уместить в себе всю эту разноцветную бесконечность, свободу и до боли приятную неправильность… Флойд слегка дёргает головой, отводит взгляд в сторону. Он думает о том, что при первой возможности он мог бы выстрелить точно в лоб, между корнями зелёных волос и разрезами ярких безумных глаз. Он мог бы убить Джокера. Потому что Дэдшот никогда не промахивается. Никогда не промахивается из пистолета, но всегда промахивается в жизни. «Она не моя» — сквозной дырой проходит через его мозг. Эта мысль вызывает гораздо больше эмоций, чем он мог ожидать. Харли перед ним поправляет свои хвостики, затем, изогнув спину, наклоняется, хватает биту и с неподдельным энтузиазмом в голосе выдаёт: — Пойдём валить хуеву тучу людей?