Снова

Старый город встретил Тихиро автомобильным шумом и фабричными гудками. Железнодорожная станция спряталась в дымном мареве, за автобусными запотевшими окнами прорисовались мазками полузабытые силуэты улиц. Вжавшись в холодное стекло ладонями, Тихиро пытливо провожала перекрещение огней на перекрестках – старалась вспомнить места своего детства, утонувшего в сутолоке прошедших лет. От детства того, ясного, чистого, трогательно-неловкого, не осталось почти ничего. Ни худых коленок, ни увядшего букета, ни лиц одноклассников - время растворило, время смыло, накрыв, как накрывают мебель в доме перед дальней поездкой, белой шуршащей тканью забвения. Тихиро вряд ли смогла бы вспомнить, в чем была одета в первый свой школьный день или что ей подарили тогда же родители. Но осталось, словно улыбка на прощание, звенящее эхо сказки, которая однажды пустила Тихиро к себе, пронзив насквозь веянием иноземным, странным, волнующим, оставив колдовской отпечаток, манящий дурман сбывшегося и канувшего обратно в себя самого волшебного сна. Она искала долго, плутая по районам новостроек, пока чей-то совет и указующая рука не вывели за город. Пусть реку засыпали, пусть на ее месте поднялись дома – природа, этот мудрый и трепетный создатель, никогда не покидает свои творения. Вдали от заводов и городской суеты, под зеленым пологом леса, река проложила себе новое русло. «Куакугава», - вспомнила Тихиро. Тринадцать лет спустя, безмятежная и спокойная, река катила воды вперед, неся темными волнами опавшую листву. Через нее кто-то даже мост построил – деревянный, узкий, выгнутый горбом. На таком удобно сидеть, свесив голые ноги, и ловить удочкой рыбу. Мост осыпался деревянной трухой и потускневшим серебром высохшей лиственной зелени, встречая ее шаги скрипом бревен, и Тихиро встала на цыпочки, перегибаясь через перила, вглядываясь в бегущий поток. Вода отразила ее. Вернула, словно взглядом встречным со старой фотографии. Не такую, какая есть, не взрослую, с падающей косо челкой и сережками-кольцами, но ту маленькую девочку в полосатой футболке не по размеру и с испуганно-любопытными круглыми глазами. И связующей нитью - оттого ли, что сплетена была для этого - блеснула поверх отражения веревочка, стягивающая густую копну волос в хвост. Много лет минуло, Тихиро выросла, и память о мире духов стерлась уже, как стирается ластик о бумагу, пожирая карандашный рисунок. А процарапанные штрихи остались – еле заметные, явные лишь наощупь, кончиками пальцев осязаемые, словно точки для слепого человека, складывающие текст полузабытой истории детства. Громада купальни, веселые голоса молодых банщиц, призрачные тени, снующие под малиновым светом навесных фонариков, корично-терпкий запах трав для ванн, стертые от работы ладони и на них – теплая кровь друга, рельсы, уходящие в загоризонтный туман, шероховатая потертость билетов в руке - чужой мир, порой пугающий, порой удивительно прекрасный, где встретила Тихиро и неожиданных друзей, и первую любовь. Свивались стежки-дорожки, выводя из плена настоящего к памяти прошлого. Живой, не потерявшейся, заботливо сохраненной теми штрихами, которые незачем прощупывать пальцами – достаточно поднести бумажный лист к свету. Или сделать, как тогда – снять с ноги туфлю и пальцы разжать, отдавая течению Янтарной реки, будто подношение древнему богу, свой дар. Скромный маленький подарок, старую туфельку со сношенной набойкой на плоском каблуке и потертым замшевым носом, отправленный миниатюрным кораблем в плавание к неизведанным берегам. Кораблик поплыл, она осталась. Ведь выросла давно та девочка, а плавать так и не научилась. Только и понадобилось, что оттолкнуться ногами от края и прыгнуть. Не прыгнуть даже – упасть, теперь уже осознанно вверяя свою жизнь текучим холодным струям. Волна упругим ударом подхватила ее и понесла прочь. От моста, от брошенного рюкзака, от второй туфельки, сиротливо прикорнувшей на ребристом деревянном боку. Глубина оказалась такой же плотной, зеленой и пронизанной паутиной воздушных пузырьков, порожденных колыханием водорослей и вырывающимся из легких дыханием. И не было ни попытки бороться с течением, ни стремления к поверхности, ни сознания приближающегося удушья, ни страха. Была сила, схватившая ее за ворот куртки, и сменившаяся консистенция мира. Не вода – воздух, и солнечные всполохи, резанувшие по глазам, и волосы, шлемом облепившие лицо. И голос, принадлежащий той силе, которая спасла ее – снова. - Ты опять упала в реку, пытаясь достать туфельку, маленькая Тихиро? Берег приблизился сам, надвинулся, бросившись навстречу осочными ломкими нитями и мягким, остро пахнущим черноземом. Руки вытащили Тихиро и отпустили, чтобы она наконец увидела человека. Он улыбнулся ей своей прежней улыбкой. Изменился, старше стал, а глаза все те же – живые, светлые, зеленые-зеленые... - Вот мы и встретились. А туфелька твоя уплыла, прости... И хотелось Тихиро сказать, что и дела нет ей до старой туфли, что главное для нее сейчас, – и всегда – что он, Хаку, снова держит ее за руку, но вместо слов она уткнулась в его плечо и расплакалась – глупая маленькая девочка, не предавшая свою давнишнюю сказку.